Сегодня темен, пуст мой дом

Ни пищи, ни огня. И я в слезах уму с трудом, Судьбу свою кляня...

Рейн подумал: «Неплохой голос, но далеко не такой сладостный, как у Талиазина».

В отличие от Руддлана здесь главная зала была разделена на отдельные проходы, как это бывает в соборах. Балки потолка опирались на двойные ряды деревянных подпорок, которые лишь с натяжкой можно было назвать колоннами. Резные изображения на них (как и сюжеты картин, украшающих стены) были, казалось, навеяны ночными кошмарами: обезглавленные тела, клубки извивающихся змей, чудовища с раздвоенными языками и гранеными когтями. На одной из картин вздымалось на дыбы животное с человеческой головой. На широком лбу торчали рога. Рейн мог бы поклясться, что желтые глаза монстра провожают его взглядом, а из-под кроваво-красных губ скалятся острые зубы.

Князь Оуэн ожидал его на возвышении, восседая в кресле под пурпурным балдахином, поразительно напоминающем трон. К шестидесяти годам морщинистое лицо его приобрело сильное сходство с мордой легавой собаки — до того оно было удлиненным и костистым. В длинных густых волосах и вислых усах было больше седины, чем естественного цвета, и виной тому был не столько возраст, сколько пережитые сражения и жертвы, принесенные ради того, чтобы страна оставалась свободной от нормандских завоевателей. Полуопущенные веки, из-под которых князь следил за приближением Рейна, не позволяли прочесть его мысли. Глаза, подобные тем, что были у Оуэна Гуинедда, в Уэльсе называли «глас». Невозможно было сказать, какого они цвета: зеленые, серые или голубые, скорее всего понемногу от каждого из трех оттенков. Они напоминал море, в котором отражаются бегущие облака.

— Где моя жена?

Громкий и резкий голос Рейна рассек тишину помещени, заставив собравшихся перед камином схватиться за мечи.

Вместо ответа князь сделал знак слуге, и тот приблизился неся рог, до краев наполненный хмельным медом. Мужчин расслабились: в Уэльсе хирлас считался символом гостеприимства. Тот, кому его подавали, становился на время почетным гостем, даже членом семьи, и находился под покровительством самого лорда.

Слуга благоговейно вложил рог — громадный рог давно вымершего синего быка — в руки князя, чтобы тот мог собственноручно передать его Рейну. Вся поверхность древнего сосуда была покрыта причудливой резьбой, острие обрамлен в серебро, отражающее свет факелов.

Рейн уже собрался поднести его к губам, как вдруг заметил движение на балконе, идущем по всему периметру залы на уровне второго этажа. Там застоялся голубоватый дым, но он все равно различил синий шелк платья. Стройная фигурка притаилась за колонной, не сознавая, что ее выдает тень на стене.

— Моя дочь выражает желание и впредь чтить брачный обет, данный тебе, нормандец, — сказал князь. — Если бы не это, не бывать бы тебе в Дайнас Эмрисе, не стоять посреди этой залы и не пить из моего хирласа.

Князь помолчал, поглаживая усы, и на губах его мелькнула усмешка, слегка отдающая пренебрежением.

— Скорее бы ты охрип, угрожая мне.

— Она — моя жена, и брачного обета ей не нарушить никогда, — отпарировал Рейн, усмехаясь даже более насмешливо (он говорил громче, чем было необходимо, чтобы его услышали также и на балконе). — Скорее она охрипла бы, возражая мне.

Он наклонил рог и сделал несколько жадных глотков, опустошив его почти на треть. Мед был ядреным, крепким, пряным, он ворвался в горло, как небольшой пчелиный рой, проникнув до самых внутренностей. Рейн опустил рог и посмотрел вверх, на лоскут синего шелка, виднеющийся из-за колонны. «Ты моя, Арианна. Моя».

Арианна бесшумно прикрыла за собой дверь спальни и прижалась лбом к прохладной гладкой древесине. Сердце ее билось так сильно, что едва удавалось дышать.

Рейн сказал: «Она — моя жена, и брачного обета ей не нарушить никогда». Она не могла забыть этих его слов.

Прошло время (ей показалось, долгие часы), и на лестнице раздалось звяканье шпор. Арианна отступила от двери и продолжала отступать до тех пор, пока не уперлась в спинку кровати, резную, инкрустированную слоновой костью.

Как обычно, Рейн распахнул дверь с такой силой, что та ударилась об стену и отлетела от нее, наполовину закрывшись. Святой Дейфидд зашатался в своей нише, но устоял.

— Помоги мне, богиня! — прошептала Арианна, не сознавая, что повторяет любимое присловье Талиазина.

Рейн стал в дверях, заполнив проем своими широкими плечами. Она всмотрелась в его лицо, пытаясь угадать, насколько силен его гнев, но даже святой Дейфидд с его деревянным лицом выглядел в этот момент более выразительным, чем ее супруг.

Рейн пригнулся, чтобы не удариться головой, ступил через порог и захлопнул за собой дверь ногой, не оглядываясь. Потом он шагнул к Арианне, у которой, к ее полному и абсолютному стыду, от страха так забурчало в животе, словно две свиньи захрюкали одновременно.

Рейн смерил ее взглядом, полным оскорбительного пренебрежения. Это заставило Арианну забыть о страхе и вызывающе вскинуть голову.

— Если вы ждете, милорд, что я буду умолять вас о прощении, то знайте: я не раскаиваюсь в своем поступке! — заговорила она гордо, с нажимом. — Я сделала бы это снова снова и снова, если бы пришлось. Вы, милорд, мой муж перед Богом, но и перед Богом я не стала бы хладнокровно смотреть как вешают моего брата!