— Да, рассказывал, — МакКолум посмотрел на студентов взглядом, не допускающим никаких пренебрежительных замечаний.

— Не беспокойтесь, сэр, — Хаскинс блеснул очками. — Мы рядовые.

Тем временем помощник вождя закончил раскуривать трубку. С молитвенной торжественностью он взмахнул несколько раз рукой с трубкой на четыре стороны света. Сделав первую затяжку, он пустил трубку по кругу, и каждый сделал одну затяжку. Затем последовала церемония принятия напитка из общей чаши. Это была отвратительная жидкость, которая пахла еще хуже, чем была на вид, но ритуал требовал обязательного участия. Почти мгновенно гости стали выскакивать из вигвама, как студенты, так и их профессор, они едва успели добежать до ближайших кустов.

— Это хорошее лекарство, — усмехнулся помощник вождя, который также освободил свой желудок.

— Очищает оно прекрасно.

МакКолум давно изучал жизнь восточных индейцев. Он знал, что эта «отрава», известная как «черный напиток», всегда подавалась, если в трапезе участвовали белые люди. Голова у него раскалывалась, а в желудке все горело.

— Хорошее лекарство, — весело согласился он.

Хаскинс думал, что сейчас умрет. Ему предложили воды, и он с жадностью выпил ее, его лицо было бледным, но веселым.

— Мои поздравления, — процедил МакКолум сквозь зубы. — Теперь вы мужчина.

— Спасибо боль… — он не успел договорить, как его снова стошнило.

Помощнику вождя понравилось мужество его гостей. После этого он стал с ними более откровенен и рассказал о таких подробностях жизни апачей, с которыми даже МакКолум был не знаком.

Он рассказал о разных болезнях — о медвежьей болезни, о болезни койота — и как их лечить. Что они боятся совы, потому что в момент смерти в них вселяются злые духи.

Он рассказал, как лечить болезни и как распознать ведьму. Это были очень секретные вещи, и только обещание держать все в тайне убедило его рассказывать о них. МакКолум уважал традиции и достоинство хозяина и настаивал, чтобы студенты относились к ним так же.

— Мистицизм очень интересное явление, — прошептал Гринсборо, когда вождь показывал им индейскую деревню.

— Никогда не совершайте ошибок и не критикуйте веру других народов, — посоветовал МакКолум. — В самых древних культурах болезнь и смерть считаются противоестественным явлением, которые вызываются злыми силами.

— Да, я знаю, — понимающе откликнулся Хаскинс. — Я читал о настоящих трагедиях, связанных с нарушением табу пришельцами, — он упомянул о трагедии в одной южноамериканской стране, когда погибло много людей.

— Да, такое случается, — согласился МакКолум.

— Это очень опасно — быть вовлеченным в мистицизм.

— Алачи, конечно, не настолько враждебны…

— Они очень верят в сверхъестественные силы, — ответил МакКолум. — Возможно, они не убьют вас, но вы можете разрушить всю мою трудную работу здесь. Постарайтесь не рисковать моей исследовательской работой, не делайте необдуманных замечаний. Не обязательно соглашаться с их традициями и обычаями, но уважать их надо.

— Конечно, сэр, я никогда не оскорблю их взглядов.

— И очень хорошо сделаете, Гринсборо, — добавил МакКолум спокойно. — Очень хорошо. Я думаю, из вас получится очень хороший археолог.

Молодой человек покраснел от удовольствия.

— Ну что вы, спасибо, сэр.

— Мне вы такого никогда не говорили, сэр, — обиделся Хаскинс.

МакКолум нахмурил светлые брови.

— Я не настолько глуп, Хаскинс. Ты получаешь прекрасные оценки на всех моих экзаменах, и декан говорит мне, что я могу потерять свое место в твою пользу еще до того, как ты закончишь учебу! Бог мой, разве я могу после этого тебя поощрять!

Все рассмеялись, включая Хаскинса.

За ужином Торн и МакКолум были подавлены, и Трилби понимала, что причиной этого было известие о Наки. Торн просил Джорджа узнать у мексиканцев об исчезнувшем апачи. Когда МакКолум надавил на него, мексиканец неохотно признался, что эти сведения узнал от своих двоюродных братьев в Мексике и что, возможно, Наки уже убит. Но точно ничего не мог сказать.

Трилби не знала, как об этом написать Сисси. В своем последнем письме та умоляла сообщить ей все, что они знают о Наки. Трилби медлила с ответом, надеясь узнать что-нибудь обнадеживающее. Но, кажется, все было напрасно.

Трилби представила себе, как бы она себя чувствовала, если бы Торн сражался в Мексике, и не было никаких известий в течение нескольких месяцев. Ей стало нехорошо, и она вынуждена была сесть.

— Что с вами? — спросил МакКолум.

— Ничего, — ответила Трилби, но ее сильно мутило.

Ее чувства к Торну слишком волновали ее. Она всегда понимала, что неравнодушна к Торну, но не подозревала, что ее чувства так сильны. Он стал для нее всем. Если бы она потеряла его, стала бы она так же переживать, как Сисси?