— Говори скорее, мне страшно, — без улыбки произнес Пафнутьев.

— Сысцов.

— Пропой нам, священник, псалом боевой! — громко и внятно пропел Пафнутьев. Слова, видимо, совпали с его состоянием в этот миг, и он повторил: — Пропой нам, священник, псалом боевой!

— Не понял? — озадаченно протянул Худолей.

— Песня такая есть. Или псалом. Когда-нибудь я пропою тебе его полностью. Он придаст тебе силы и укрепит ослабший дух.

— Спиши слова.

— Чуть попозже. У меня все время, все время было ощущение, что перед нами глыба. И Шаланда жаловался на то же. Шаланда жаловался — представляешь? Уточняю — за Пахомовой Сысцов?

— Да.

— Они в контакте?

— Да.

— Встречаются?

— Гораздо чаще, чем это требуется для мужчины и женщины в их возрасте.

— Значит, они не мужчина и женщина?

— Партнеры, — твердо сказал Худолей. — Они партнеры, Паша. И давно. Чем занимаются, когда решат важные свои дела, когда подпишут бумаги и поделят деньги... сказать трудно, но оба еще в детородном возрасте.

— У них будут дети?

— Пока они занимаются чужими детьми. Двое из них в твоей папке.

— Пропой нам, священник, псалом боевой, — чуть слышно пробормотал Пафнутьев, но в голосе его послышался рокот приближающейся грозы. — Звоню Шаланде.

— Звони Шаланде, — пожал плечами Худолей.

Пафнутьев тут же набрал номер и долго ждал, пока там, на том конце провода, в большом, просторном кабинете начальника городской милиции поднимут трубку.

— Шаланда, — наконец раздался голос из трубки.

— Шаланды, полные кефали, в Одессу Костя привозил, и все биндюжники вставали, когда в пивнушку он входил! Хорошие слова, а, Жора? Прекрасные слова! От них веет молодостью, тревогой, даже опасностью. Ветер, я чувствую ветер в лицо, когда произношу эти слова.

— Слушаю тебя, Паша.

— Появилась дичь, Жора. Ты помнишь шелест, сухой, жесткий, резкий шелест голубиных крыльев при взлете?

— Продолжай, Паша.

— Этот шелест, Жора, не затихает в моих ушах вот уже час.

— У тебя в кабинете Худолей? — проницательно спросил Шаланда. — Я угадал?

— Ты просто попал в десятку.

— Я такой, Паша. Так что там с шелестом? Кто прошелестел над твоей головой?

— Сысцов.

В трубке наступило молчание. Пафнутьев знал, что связь не оборвалась, он слышал жаркое дыхание Шаланды и не торопил его.

— Так, — наконец произнес Шаланда. И опять замолчал.

— Недавно, Жора, ты мне что-то говорил о глыбе, в которую уперся и которая не дает тебе прохода.

— Говорил.

— Это ощущение не исчезло?

— Укрепилось. Скажи... Ты на него вышел?

— На полпути.

— Он засветился?

— Я же сказал... Пока только шелест. Но я слышу его очень внятно. Сухой такой, жесткий шелест.

— Не такой он уж и сухой, — проворчал Шаланда. — Мне кажется, он перестал быть сухим.

— Каким же он стал?

— Мокрым. Чтобы тебе, Паша, уж совсем стала понятной моя глубокая мысль, я употреблю другое слово — мокруха. Усек? По твоему молчанию догадываюсь, что усек. Это говорит о твоей неувядаемости. Ты что-то пел про кефаль? Это не кефаль, Паша. Это что-то совершенно другое. Может, даже пиранья. Ты меня слышишь?

— Очень хорошо слышу, Жора. Очень хорошо. Я никогда не слышал тебя так внятно.

— Одна просьба... Он мой. Понял? Требуй у меня за него что хочешь. Понимаешь, о чем я говорю?

— Ты на него вышел?

— У тебя, Паша, шелест. А у меня... свет. Блики фар и подфарников. Отражения на воде и в асфальте. Огоньки в глазах и «стволах». Такие дела, Паша.

— Может, совместим?

— Что? — не понял Шаланда.

— Свет и шелест. Так и операцию назовем — «Свет и шелест». Красиво?

— Красиво, — согласился Шаланда. Но Пафнутьев понял, что Шаланда согласился только с одним — слова действительно звучали красиво. Больше ни с чем Шаланда не согласился. — Ты познакомился с разделом объявлений в городской газете?

— Не успел, — признался Пафнутьев.

— Теряешь время.

— Исправлюсь, Жора.

— Упущенное время догнать невозможно, — умудренно произнес Шаланда. — Это еще никому не удавалось.

— Прекрасные слова! Я чувствую, что ты где-то их вычитал.

— Есть такая книга... «В мире мудрых мыслей».

— Это твоя настольная книга?

— Паша... — Шаланда помолчал, давая понять, что он понял издевку и оценил ее должным образом. — Паша, в Уголовном кодексе, который лежит на моем столе, мудрых мыслей ничуть не меньше. Они засветились, Паша. Они принимают меры. Они исчезают.