— Нет, дорогой, ты ошибся, — вмешался в разговор Худолей. — Туалет у нас в конце коридора. Приспичит — могу сводить. Но уж если заговорил о туалете, то с тебя причитается.

— А что с меня причитается?

— По твоей специальности. Ни шагу в сторону. Понял?

— Не понял, — ответил Величковский уже с легким вызовом — он освоился в кабинете, к нему вернулось самолюбие, явно завышенное самолюбие, как успел заметить Пафнутьев.

— Я же говорил — краны текут, кафель отваливается, на полу сырость, запах опять же неприятный...

— А я при чем?

— А при том, что тебе придется навести марафет в нашем туалете.

— Это не мое дело.

— Хорошо, — подхватил Пафнутьев. — Каждый из нас будет делать только то, что обязан. Договорились?

— Ну?

— Сейчас составляем протокол о попытке побега. Что равносильно признанию собственной вины в соучастии в многочисленных убийствах.

— Каких еще убийствах?

— Снимки видел?

— Ну?

— Твоей рукой на обороте написаны имена, фамилии, особенности сексуальной ориентации...

— Какой еще ориентации? — Чувствовалось, что Величковский не столько возражает, сколько тянет время: ему нужно было определиться, сообразить, в какую историю попал и чем ему все это грозит. — Я ничего не знаю! — вдруг тонко выкрикнул он. — И не надо меня дурить!

— Дуркуешь?

— Ничего я не дуркую! Очень мне надо — дурковать! — Величковский нащупал позицию, на которой, как ему казалось, он может продержаться, — не говорить ничего конкретного, все отрицать, ничего не понимать, и тогда, глядишь, удастся вывернуться.

Но он не знал Пафнутьева.

И Худолея не знал.

Оба они некоторое время молчали, рассматривая своего гостя. Потом Пафнутьев тяжело вздохнул, выбрал из пачки снимков два, потом взял два снимка, сделанных у мусорных ящиков и в квартире Юшковой, и попарно положил перед Величковским.

— Вот на этих снимках ты собственной рукой написал имена и фамилии красавиц. А вот на этих — те же красавицы лежат совершенно неживые.

— А я при чем?

— Ты их привез в город?

— Сами напросились. Они каждый раз просятся. В очередь становятся, чтоб я их сюда привез.

— Эти двое своей очереди уже дождались, да?

— А я при чем?

— Давай договоримся... Я задаю вопрос, а ты быстро, не раздумывая, отвечаешь. Короткий вопрос и тут же короткий ответ. Поехали?

— Ну.

— Где Юшкова?

— Не знаю, — прозвучала, все-таки прозвучала чуть заметная заминка в ответе Величковского, он словно бы и собирался ответить быстро, но что-то его остановило.

— Повторяю: где Юшкова? — сказал Пафнутьев с тем же выражением.

— Я могу, конечно, ошибиться...

— Прошу!

— Мне кажется, она в Италии.

— Север Италии?

— Да, скорее всего. А вы откуда знаете?

— Твой Игорь оттуда звонил?

— Да.

— Зачем?

— Интересовался...

— Чем?

— Как идет ремонт.

— Хотел убедиться, что ты на свободе?

— А где же мне быть? — искренне удивился Величковский, в очередной раз озадачив Пафнутьева и Худолея непробиваемым своим простодушием.

— Ну, что ж, все ясно. Поедем в Пятихатки.

— Зачем?

— У этих женщин есть родители, братья, сестры, друзья, женихи... У них будут к тебе вопросы, думаю, много вопросов. Называется — очная ставка.

— Не хочу, — капризно сказал Величковский. — У меня здесь еще много работы.

— Надо, Дима, надо. Конечно, мы можем и подождать, отложить...

— Я согласен.

— На что?

— Привести в порядок ваш туалет.

— Это уже кое-что, — заметил Худолей. — Но маловато.

— Бесплатно! — оскорбленно воскликнул Величковский.

— Кому сдавал девиц? — спросил Пафнутьев, усаживаясь за стол.

— Никому не сдавал. Сам иногда пользовался.

— Привозил, а дальше?

— А дальше их проблемы.

— А Игорь?

— Что Игорь?

— Дуркуешь?

— Я?!

— Старик, — Пафнутьев помолчал, перебирая снимки, потом сложил их стопкой, снова сунул в ящик. Все это он проделал медленно, аккуратно, видя, с каким ужасом смотрит на него Величковский. — Снимки, которые мы изъяли в твоей квартире, теперь в уголовном деле о двух убийствах. Вот этот товарищ, — Пафнутьев кивнул в сторону Худолея, — самый сильный наш эксперт. Он утверждает, что будут еще трупы. И я ему верю. Двое из твоей колоды уже никогда не вернутся в Пятихатки. А сам ты будешь отвечать на вопросы родни. После того, как освободишься. Могу утешить — выйдешь не скоро, может случиться так, что, когда выйдешь на свободу, тебя уже никто и не узнает, уже и забудут, что был такой. По-разному, старик, может получиться, очень даже по-разному. Заметь, я говорю обо всем открытым текстом. Двое мертвы. Ты один хочешь отвечать за их смерть?