— Даже не проверив, что это такое, не получив разрешения от музея?

— Ну разумеется, проверил, только позже. Но с самого начала нутром почувствовал, что вещь стоящая. А потом спросил Морзби, не желает ли он приобрести этот бюст.

— Не музей?

— Нет.

— Почему нет?

— Да потому, что только Морзби принимал там решения. Хотел сэкономить время.

— И он захотел приобрести его?

— Естественно. Прямо-таки ухватился за это предложение.

— А вам известно, что он однажды уже купил его? В тысяча девятьсот пятьдесят первом году?

— Да.

— У ди Соузы?

— А вот этого я не знал, — мягко и вкрадчиво заметил Лангтон. — Знал только, что Морзби всю жизнь терпеть не мог дельцов от искусства. В качестве объяснения такой нетерпимости всегда приводил один и тот же пример. О том, что его однажды, всего лишь раз, надул с Бернини некий человек. Продал ему бюст, получил деньги, а покупку так и не доставил. Морзби понял, что его обдурили, а он никогда не любил быть в дураках. Естественно, Морзби ухватился за шанс вернуть себе эту вещь.

— И тогда вы поручили ди Соузе переправить бюст. Почему?

— Что вы имеете в виду?

— Почему вы оба согласились повторно использовать человека, который уже однажды обманул Морзби?

— Бюст был у него. Морзби хотел, чтобы бюст переправили в Калифорнию, и законного разрешения на экспорт мы получить никак не могли. Бюст должен был перевезти человек, никак не связанный с музеем. Вот и сочинили историю о другом владельце, желая как-то прикрыть испанца, чтобы он не влип в неприятности. Вот почему он появился здесь, выглядел таким озабоченным и беспокоился о своем добром имени.

— Так вы ему заплатили?

Лангтон улыбнулся.

— Уверен, детективу Морелли это уже известно. Да, заплатили. Два миллиона долларов.

— Но Морзби говорил Тейнету о четырех миллионах.

— Два.

— И когда это было?

— Что именно?

— Когда ему заплатили?

— Сразу же после доставки. На сей раз Морзби решил не рисковать.

— А когда вы впервые увидели бюст и предложили ему?

— Несколько недель назад.

— Нельзя ли поточнее?

— О Господи, да не помню я! Кажется, в первую неделю мая. Всю сделку удалось провернуть очень быстро. Уверяю вас, у меня не было тогда ни малейшего сомнения в том, что ди Соуза является законным владельцем бюста. Если вы сумеете доказать обратное, думаю, музей будет настаивать на возвращении Бернини законным владельцам. И понесет все связанные с этим расходы… Я всегда знал, что его рано или поздно найдут, — добавил он после паузы. — Вещи такого класса и размера надолго не исчезают.

— Однако этот бюст пропадал целых сорок лет.

Вместо ответа Лангтон лишь пожал плечами и повторил, что рано или поздно бюст должен был отыскаться.

Настало время попробовать другой подход, подумала Флавия. Уж слишком сильно задел ее Лангтон в Риме, к тому же она была твердо убеждена, что с бюстом связано слишком много лжи и обмана и Лангтону это прекрасно известно. Этот тип весь день ей испортил своей самоуверенной и спокойной манерой держаться, говорившей о том, что пришить ему они ничего не смогут. Впрочем, возможно, в этом он и прав.

— Вы ненавидели Тейнета за то, что он занял ваше место. И были одержимы идеей устроить ему саботаж, чтобы рано или поздно его выгнали из музея. Я права?

Флавия очень возгордилась своей фразой. «Одержимы идеей», это надо же! Данное словосочетание она услышала по телевизору в самолете, когда вдруг проснулась в три часа ночи и увидела, что пассажирам показывают кино. Позже она спросила Аргайла о значении этой идиомы. Однако на Лангтона ее лингвистические изыски не произвели ожидаемого впечатления. Его скорее занимала сама суть утверждения.

— Саботаж — слишком сильно сказано. И ничего личного тут не было. Просто я считаю Тейнета опасным для музея. Ну, вы понимаете.

— Нет. Я наслышана как раз об обратном. Будто человек он кроткий и мягкий.

— В таком случае вы ничего не смыслите в музейной жизни. Некогда музей Морзби был очень милым и славным заведением. Небольшой, уютный, обстановка самая приятная, и это несмотря на присутствие Морзби. Он всегда терпеть не мог людей искусства, считал их жуликами и бездельниками. И вот появляется Тейнет, а вместе с ним — и идея создания Большого Музея.