Утром, когда Буслаев успешно просверлил восемь раз по две дырки, явился замотанный парень из центрального офиса и повесил на шурупы белые ламинированные картонки:

Меф ощутил себя глобальным гадом: дырки-то в стене сверлил он.

– Все-таки ты дурандот! – с грустью констатировала Дафна.

Ей сложно было сказать «дурак». «Дурандот» звучало нежнее. Ее голова лежала у Мефа на плече. Рядом пыхтел машинами Гоголевский бульвар. Гоголь смотрел с памятника на бесконечно скользящие автомобили и, казалось, думал: «Уверен, все эти люди едут по действительно важным и неотложным делам. Потому что если нет, то какой смысл сидеть в машине, нервничать и тратить на это время своей жизни?»

– Почему это я дурандот? А?! – заинтересовался Меф.

Среди множества негативных его черт была и одна хорошая: обидеть Мефодия можно было только выстрелом в голову. Буслаев или принимал людей такими, какие они есть, и потом уже все им прощал, или человек сразу был ему чужероден и он его сторонился.

– Разве сейчас тебе плохо? – спросила Даф.

Буслаев задумался. Солнце, лето, бульвар, голова девушки на твоем плече. Чего еще можно желать? Но все равно что-то грызло. Странное, неприятное, суетливое беспокойство, какое бывает у человека, пытающегося нагрести больше покупок, чем он может унести.

– Вроде хорошо, – сказал Меф, сожалея, что вообще затронул эту тему.

– Вот именно: вроде хорошо! Типа хорошо. А еще лучше: типа того хорошо! – горько передразнила Дафна. – Ты вроде как счастлив со мной, но вроде как в этом сомневаешься.

– Да не сомневаюсь я! – заверил ее Меф.

У него был врущий голос человека, которого грузят, но который не собирается этого признавать.

– Да ладно, – сказала Даф беспомощно. – Тебе же хуже!

– Отчего хуже?

– Ты никак не можешь понять: то, что происходит вокруг тебя сейчас, в данную конкретную минуту, – и есть самое настоящее, полное, ничем не разбавленное счастье! Здесь и сейчас!

Меф кивнул, рассеянно соглашаясь.

«И чего она? Нормальная, в целом, девчонка, только вот вечно напрягает», – подумал он.

Это было уже слишком! Даф и сама была на взводе, и нуждалась в утешении ничуть не меньше Мефа. Не ему, а ей грозила смерть – причем не от чего-нибудь, а от его же меча!!! Не он рисковал крыльями, вечностью и всем, что у него было. Не он ходил с холодной змеей, ползающей внутри, при этом ухитряясь улыбаться и любить – причем не вымученно, а искренно.

Все сегодняшнее утро Дафна жадно впитывала Мефа глазами, мысленно прощалась с ним, а он был такой весь невыспавшийся, недовольный, злобненький. Не такой, какого ей хотелось сохранить в памяти.

Чаша терпения переполнилась и вскипела. Даф вскочила, уронив с колен флейту. Она не так часто бушевала, но когда бушевала, происходили чудеса. Памятник Гоголю повернул голову и предупреждающе посмотрел на нее, будто умолял: «Осторожно! А то перья потемнеют!»

– Ты безнадежен! – крикнула Даф. – Что тебе ни дай – тебе все мало! Такие, как ты, могут быть счастливы либо в прошлом, которого уже нет, либо в будущем, которого вообще нет!

– Почему это вообще нет? – озадачился Меф.

– Потому что когда завтра наступит – оно будет уже сегодня! Завтра же отодвинется на послезавтра, и так до бесконечности. Если ты отрекаешься от настоящего, ты отрекаешься и от будущего! Вот в этом-то настоящем и надо быть спокойным, терпеливым и радостным. Не хапать удовольствий, но и не болтаться, как дохлый червяк на рыболовном крючке! Только за настоящее, чтобы сегодня поступить порядочно, и надо отвечать, потому что все остальное абстрактно! Понял?

– Все я понял. Не ори на меня! – сказал Меф хмуро.

Даф махнула рукой и беспомощно замолчала. Возможно, Меф прав. Чем громче орешь: «Успокойся!», тем меньше люди успокаиваются. Главное – успокоиться самому.

И вообще о чем тут можно говорить и с кем? Троил не ошибся, лишив Мефа воспоминаний о прошлом. Слишком уж все было запущено. Если Буслаев и просветлялся, то как-то криво и медленно. Так и больной – выздоравливает, выздоравливает от гриппа, и вроде выздоровел уже, и выписался в поликлинике, а тут – чик! – ангина, и начинай все сначала.

Заметив, что флейта на земле, Дафна наклонилась, чтобы поднять ее. Это простое движение ее успокоило. Оказалось, пока флейта лежала на асфальте, на нее ухитрился заползти муравей. Дафна хотела сдуть муравья, но засмотрелась на него и раздумала. И что он делал тут, в центре Москвы, на асфальтированном бульваре, где и жизни-то, казалось, давно нет? А муравей жил, не заморачиваясь абстрактными рассуждениями, не убивал себя, не ныл, а полз куда-то, искал пищу и тащил ее в незаметный подземный муравейник со входом между камнями бордюра.