– Я же просил тебя! И ты обещала! – строго напомнил Эссиорх.

– Ну в самый последний разик! Должна же твоя крошка кушать? А то похудею до невозможности и силой неукротимого духа уйду в вечность, – взмолилась ведьма.

Эссиорх сидел суровый, как статуя командора. Улита почувствовала, что не удалось убедить своего щепетильного приятеля. «Будет теперь пилить до вечера!» – подумала она и жалобно сказала:

– Ты же знаешь: фокус сработал потому, что я сумела вызвать у нее жадность. Я подцепила ее за это чувство и вытянула, как рыбку из речки. Иначе дуй не дуй – ничего бы не вышло, кроме сквозняка.

– Ладно, проехали, – отмахнулся Эссиорх.

Улита посмотрела на пять порций мороженого, немного помучилась и разделила их. Четыре себе и одну Эссиорху. Для ведьмы это было еще довольно честно.

– Смотри, у тебя на мороженом девочка нарисована с сачком для бабочек. Разрешаю тебе на нее глазеть. Ты рад? – сказала она.

Рядом кто-то хихикнул. Улита повернулась медленно, как танковая башня. Шпендик с веснушками с интересом прислушивался к разговору. Причем даже нагло этого не скрывал. Улита многозначительно уставилась на шпендика, всем своим видом намекая, что тому пора по делам.

– Эй ты, недоразумение природы! Вот тебе палочка от мороженого, представь, что это лошадка, и скачи на ней отсюда! – сказала ведьма грозно.

Однако малый с веснушками никуда не ускакал.

– Это Корнелий! – представил Эссиорх. – Корнелий, это Улита. Она служит мраку, но, как мне представляется, по роковому стечению обстоятельств.

Улита фыркнула, впрочем, скорее польщенно.

– Работать-то надо! Что-то я не слышала, чтобы свет проводил набор секретарш.

Шпендик хихикнул. Ведьма посмотрела на него чуть внимательнее. Только теперь она кое-что разглядела и умилилась.

– О! – сказала она. – Какие черепашки в нашем зоомагазине! Здравствуйте, молодой человек! Вы мне сразу понравились. Что это, думаю, тут за чучело сидит? Чужую болтовню слушает, а глазки такие умные-умные, добрые-добрые!

– Мне тоже приятно! – сказал Корнелий, опуская длинные и пушистые, как у девушки, ресницы. – Мы едва знакомы, но я уже сейчас могу сказать, что вы яркая женщина!

Улита расцвела, как кактус зимой. Она оценила слово «яркая». Если бы Корнелий сказал «красивая», она бы рассердилась, а вот «яркая»… Тут не поспоришь. Бедная ведьма не знала, что у света существуют комплименты для нейтрализации словесной агрессии, и это один из них. Зато Эссиорху это было известно, и он незаметно лягнул Корнелия.

– Ой!.. – пискнул Корнелий и тотчас поправился: – Это я от восхищения!

– Ого! Эссиорх, меня отбивают! Люди добрые, а-а! – радостно заорала Улита на весь бульвар. Она умела делать из своей любви массовые зрелища.

Эссиорх коснулся пальцами ушей. Он ненавидел громкие звуки, если их производил не его мотоцикл.

– Никто никого отбивать не будет. Ты можешь сосредоточиться? Нам нужно знать, где сейчас Даф! – сказал он.

– Что?

– Улита, мы пришли к тебе, потому что я не могу найти Даф! – пояснил Эссиорх.

Лучше бы хранитель прикусил себе язык. Это была самая неудачная фраза, которую он произнес за минувший год. Улита вскочила. С колен посыпалось мороженое.

– Так ты пришел не потому, что соскучился, рожа ты поганая, а потому, что тебе нужна твоя Дафочка, а сам ты ее найти не можешь? – спросила она громовым голосом.

Со стены ближайшего дома сорвался мойщик окон и повис на страховке.

– Улита, не надо сцен! Я тебя люблю, но только не сейчас. – («Что я несу?» – страдальчески подумал Эссиорх, заглядывая в глаза ведьмы.) – Ты знаешь, куда пошла Дафна?

– Я-то знаю! И еще я знаю кое-что про тебя! – ведьма покраснела, как раскаленная медная труба. – Ты жалкий, ничтожный, ничего не понимающий, ничего не стоящий лузер!

– Улита, сосредоточься!.. Я задал тебе вопрос!

– Чего ты орешь! На кого ты орешь, ты? Можешь успокоиться, ты? Купи ты себе валерьянки, ты! – заорала Улита, хотя единственной, кого следовало успокаивать, была она сама.

Над Тверской с глухим звуком лопнул светофор. Сухой листвой, бумажками, сором на бульвар стали скатываться любопытные комиссионеры. Ситуацию разрулил все тот же Корнелий. Он встал и нежно, трепетно коснулся руки взбешенной ведьмы. Похоже, Эссиорх ошибался, считая, что этот недотепа умеет только терять письма.

– Вы единственная женщина, которой идет быть разгневанной! – сказал Корнелий, подпуская в глаза ланьих слез.

Его очки блестели так честно, так восторженно, что Улита озадачилась.

– Врешь ты все, шпендик! – сказала она грубо, но уже заметно смягчаясь.

– Обычные женщины в гневе смешны. Они пищат, царапаются, толкаются слабыми ручками, производят всхлипывающие звуки. А тут такая стать, такое величие! Просто царица! Я впечатлен!

«Ах ты, манипулятор!» – подумал Эссиорх с восторгом.