Работали сноровисто, с душой, предпочитая лечь затемно, а встать еще до света. Причина тому была весомой – разрешение Константина о том, что уже на следующий день после окончания работ, как только все будет исполнено, рать может разойтись по домам убирать урожай. Ныне им оставалось самое большое – это работа до завтрашнего вечера.

Чтобы процесс пошел с максимальной быстротой, Константин задействовал даже своих дружинников, которые помогали возить бревна из лесу для будущих стен. Тем более что они не смерды и урожай убирать им не надо, так что все три сотни Константин оставлял на охране мастеров аж до самой зимы, а каждому десятому – согласно брошенному жребию – предстояло провести здесь же всю зиму, обустраиваясь и налаживая новый быт.

– Пошли, что ли, – кивнул Миньке Вячеслав, но тот лишь отмахнулся:

– Я нынче герой, так что иди один, а я на солнышке погреюсь.

– Не погреешься, – злорадно произнес воевода. – Вон как птицы низко летать стали. Верная примета – к дождю.

– Ты где птиц-то увидел, – удивился Минька.

– А вон. – И зоркий воевода ткнул пальцем в какую-то большую белого цвета птицу, с истошным карканьем кружившую буквально в двух-трех метрах над водой неподалеку от противоположного берега.

Что-то шевельнулось в сердце князя, что-то пыталось всплыть из глубин памяти, но никак не могло.

– Да это же белая ворона, – ахнул Минька. – Я за всю жизнь ни разу их не встречал. Смотрите, она ж к нам летит! – восторженно закричал он совсем по-детски.

Ворона действительно летела прямо на них. Ей оставался какой-то метр, когда она резко повернула вправо.

– Вот это да! – подпрыгнул за ней следом Минька, пытаясь поймать птицу и едва не сбив князя. – Вот это… – он не договорил, как-то странно осекшись на полуслове.

Потом он повернулся к остальным. Вид у него был удивленный и чуточку даже растерянный, а из плеча у него торчала стрела. Он наклонил голову набок, будто прислушиваясь к своим ощущениям, и сказал жалобно:

– Больно, – тут же рухнув навзничь.

– Убью, – орал во всю глотку воевода, бессильно наблюдая, как из чащобы деревьев, росших у противоположного берега, выезжают, тут же пуская коней в галоп, с десяток всадников.

– Да что же это?! – чуть не плакал он. – Среди бела дня, среди бела дня.

Последнее обстоятельство почему-то было для Вячеслава обиднее всего.

Прыгнувшие вместе с лошадьми в воду дружинники довольно скоро попали на чужой берег, но всадников уже и след простыл.

– Вспомнил! – произнес князь. Только сейчас он вспомнил, какой именно подарок ему обещал старый неразговорчивый мертвый волхв. «Хугин предупредит тебя о любой опасности и беде. Ты его сразу узнаешь, – всплыли в его памяти слова мертвого волхва,пожелавшего остаться безымянным. – Ну, узнал я его, и даже вспомнил, откуда слышал это имя, а что толку. И вообще, кто же так предупреждает – за пару секунд? И какой смысл от такого предупреждения?»

Но тут же его что-то будто кольнуло. Смысл. Точно, смысл был. «Если бы Минька не прыгнул за Хугином; то эта стрела попала бы… в меня… Это же… моя стрела… Ах он гад летучий! Это же он Миньку под мою стрелу подставил. Ну, спасибо тебе, волхв безымянный. Удружил с подарочком. Что же получается – пока этот Хугин всех моих друзей под мне предназначенное не подставит – не успокоится? Так, выходит? Ну, ничего себе. Если и все другие дары из той же серии, то нам такие дары…»

Он, даже не додумав до конца, принялся зло стаскивать с пальца перстень. Тот не снимался. Константин потянул сильнее и вдруг…

«Он меняет цвет, и чем сильнее яд, тем темнее будет камень», – князь даже вздрогнул, будто это произнесли-прокричали ему прямо в ухо. Растолкав всех, он метнулся к Миньке. Стрелу уже вытащили из тела. Не долго думая, князь прижал ее наконечник прямо к темно-красному камню своего перстня и с ужасом увидел, как тот начинает понемногу темнеть, постепенно превращаясь в светло-синий.

– Фу-у, – с некоторым облегчением вздохнул он еще через несколько секунд, поняв, что дальше тот свой цвет менять не станет.

– А ну-ка, – отодвинул он усатого дружинника с чистой тряпицей в руке. – Потом перевяжешь. – И, опустившись на колени, припал губами к ране.

Отсасывал Константин кровь, поминутно сплевывая ее, довольно-таки долго. Наконец решил, что хватит. Он встал, заметив, как недоуменно, а некоторые и с откровенным страхом в глазах, смотрят на него, неловко вытер с губ остатки крови и пояснил:

– Стрела отравлена. А теперь ладью! – рявкнул он что есть мочи. – Живо!

Не прошло и пятнадцати минут, как узкая небольшая ладья с хищно изогнутым резным носом не плыла – летела по Проне. Десять пар весел выжимали из себя все, что могли.