Хвощ от такого доверия к нему со стороны князя приосанился еще больше и, выдержав небольшую, но достойную паузу, веско заметил:

– Мстится мне, будто туда опытного воя послать надобно. Чтоб и в летах был, и слава о былых победах имелась за плечами. Лучшей всего Батыру бы, да неможется старику. После него, стало быть, тысяцкого твово, Стояна. Он, конечно, хучь и поял [64] тебя в то лето, но…

– Он службу ратную исполнял. А о том, кто в то лето и на чьей стороне службу нес, ни ныне, ни впредь речи вести не будем, – бесцеремонно перебил своего боярина князь. – Вот одолеем всех ворогов, тогда и вспоминать примемся, лежа на перинах пуховых. А пока до такого еще ой как далеко. За совет же мудрый благодарствую. Теперь и сам вижу, что лучше него навряд ли кого найду. В Чернигове же, думаю, Коловрат справится, – и закончил комплиментом в адрес немолодого боярина, стоящего перед ним: – Тебе, Хвощ, тяжелее всего придется. Потому я именно тебя туда и посылаю, – верю, коль ты лишь малое возможешь – иной и вовсе ничего не сумеет.

Хвощ выпрямился горделиво:

– Благодарствую за веру. Не сумлевайся, княже,что токмо в моих силах – все сделаю.

Он склонился перед Константином в низком поклоне и степенно направился к выходу. Настал черед прочих послов. Их предполагалось проинструктировать всех скопом – иначе не успеть за день. На второй день намечался пир в княжеском тереме со всеми военачальниками и прочими видными мужами из числа спецназовцев Вячеслава, которые более других отличились при взятии Переяславля-Рязанского.

Увы, но получилось не очень весело. Были и шутки, и улыбки, и смех, но все какое-то натужное и неестественное. Не помогали и песни Стожара, которого Вячеслав самолично извлек из поруба в княжьем тереме Переяславля. Он, пожалуй, единственный изо всех был по-настоящему весел.

Едва дождавшись, когда наконец все станут разбредаться, Константин поинтересовался у Вячеслава:

– Ты к народу ратному поближе меня будешь. Должен знать – в чем дело.

– Оно и неудивительно, – пожал плечами бывший спецназовец. – Народу, как минимум, славу и почет подавай.

– Ну, Слава у них всегда впереди на лихом коне скачет, – съязвил Константин, довольный, что все хорошо закончилось.

– Балда ты, княже. Отечественную войну вспомни. Там намного хуже было, а все равно никто не вякал. Смекаешь?

– Нет, – недоуменно ответил Константин. – Ты к чему клонишь?

– К необходимости организации вещественного ясно и четко зримого всеми почета, – отчеканил Славка, – удостоившись коего, подавляющая часть не только о земле с людьми забудет, но и о гривнах не вспомнит.

– И как я его организую? – продолжал недоумевать Константин.

– Историк фигов, – презрительно протянул Славка. – Ордена вводить пора. И медали. Названия прежние возьми, то есть будущие. За отвагу – обязательно. Честь и слава – это начальству, за умелое командование. Орден Мужества – общий. Золотая стрела – наиболее отличившемуся в бою лучнику-снайперу, который завалил неприятельского воеводу или князя, и так далее. Принцип понятен? – И тут же он сменил тему: – Кстати, насчет того, чтобы завалить князя. Пока один – ноль не в твою пользу. Ингварь-то утек. Какого хрена ты его отпустил? Ведь как я понимаю, на твои жутко льготные условия он не пошел?

– Не пошел, – вздохнул Константин.

– Значит – это его проблемы и его горе. Брать надо было. Брать и в поруб, – отрубил воевода решительно.

– Да пошел ты, – возмутился Константин. – Я же слово дал, что отпущу его.

– Не надо было давать. Сам виноват, – всплеснул руками Вячеслав.

– Но я же рассчитывал договориться.

– Хорошо. Тогда надо было сдержать слово и отпустить до дружины – как обещал. Но потом-то ты ничего не обещал. Значит, руки развязаны.

– Грех это, – влез в разговор подошедший к ним отец Николай. – Власть людям пример должна давать: и гуманизма, и прощения, и человеколюбия.

– А еще порядка, дисциплины и законности, а также пример тому, как надо не бояться проливать кровь по минимуму, чтобы погасить смуту в зародыше, – отрезал Вячеслав, ставший вновь суровым воеводой.

– Я бы пролил, – медленно произнес Константин. – Но ты пойми, что, во-первых, в бою – навязав его войску Ингваря – я потерял бы не меньше нескольких десятков дружинников и пару-тройку сотен из числа ополченцев.

– Лес рубят… – пожал плечами воевода.

– Люди – не щепки, – возразил священник.

– Подождите оба. Дайте договорить, – перебил их Константин. – Да, потеря невелика, но только в людях. А вот моральный авторитет мой упал бы до нуля, и я бы уже никогда не отмылся.

– Я слыхал, что победителей не судят, – не согласился Вячеслав.

– Это с одной стороны. Но есть и другая сторона – родственная, – пояснил Константин.

– Загадками говоришь, княже, – нахмурился воевода.

– Слушай внимательно. Есть в Новгороде такой князь – Мстислав Мстиславович, по прозвищу Удатный, что означает удалой. Народ новгородский от него в восторге. Это новгородцы-то, которые в будущем Александра Невского сколько раз от себя выгоняли, да и отца его Ярослава поначалу тоже не жаловали.