Уже в первый день еще до полудня наказание получили почти все. За то, что болтал в строю, – Маркуха; за то, что вечно смотрел в небо, не слыша команды Позвизда, – Вяхирь; за отставание от всех во время бега – Хима; за опоздание в этот растреклятый строй – Любим и Глуздырь; а Гуней – за смачное сморкание во время очередной речи Позвизда.

Впрочем, как оказалось к концу дня, помимо Позвизда, который был самым главным, были и еще дружинники. Каждый из них возглавлял полусотню мужиков. Десяток, куда входил Любим, вместе с остальными березовцами и еще с тремя десятками молодых парней и мужиков не старше сорока, сразу после полудня принял отсутствующий где-то утром веселый и совсем молодой – не более двадцати пяти лет – Пелей. Он, в отличие от Позвизда, почти всегда улыбался, хотя потачек тоже не давал. И все-таки с ним было как-то поспокойнее. А уж когда тот сразу после вечерней трапезы отвел их за ворота, усадил на травке да разъяснил что и как, многим показалось, что с полусотником повезло – душевный.

Не торопясь, рассказывал он им, что ратное дело – тоже наука и далеко не из самых легких. Чтобы ее освоить в должной мере, надлежит не одно ведро соленого пота пролить, и не один синяк от деревянного меча или копья заработать. Однако от них такой дотошности никто не требует. Здесь их обучат лишь самым азам – слово сие означает первую букву при обучении грамоте, кою тоже придется постичь за то малое время, что они здесь пробудут. А еще поведал, что времена нынче лихие и не сегодня-завтра может так сложиться, что придется им всерьез понюхать, чем настоящая битва пахнет. Не стал и скрывать, что придется всем тяжко, но закончил бодро, хоть и не совсем понятно:

– Как сказывает воевода наш, Вячеслав, тяжело в учении, легко в бою.

Правда, тут же пояснил изреченное, указав, что кто хорошо всем премудростям обучится, тот не токмо в битве уцелеет, ибо даже самая первая, коли хорошо выучился, в какой-то мере привычной покажется. К тому же у отличившегося и радужная возможность открывается в дружину к рязанскому князю Константину попасть. Лучших из лучших он в нее набирает, но зато почет им отовсюду и уважение от народа, ибо они землю русскую от врага берегут, грудью на ее защиту вставая.

Однако все мечты, которые разом вспыхнули в голове у Любима, тут же бесследно испарились, когда Пелей потребовал встать всем тем, кто был наказан Позвиздом. Встало почти три десятка. Как-то так получилось, что их, любимовский, пострадал больше всех. Пелей только качнул головой удивленно и пояснил, что те десятники, у коих половина воев или больше наказаны, тоже вместе с ними казнь [57] отбывать должны. Пришлось Прокуде и еще двоим, назначенными старшими, рядышком становиться. Затем полусотник еще более скучным голосом добавил, что коли более половины полусотни наказаны, значит, и он, Пелей, должен с ними вместях быть.

На вспыхнувшие было веселые смешки он тем же скучным голосом ответствовал, что когда полусотник всю ночь не спит из-за нерадивых подчиненных, то наутро весьма зол бывает и на будущее советует всем завтрашний день особо запомнить.

После того как почти вся ночь у штрафников ушла на то, чтобы нарубить кашеварам дров, спать им и впрямь почти не пришлось, так что завтрашний день показался всем нескончаемо длинным и очень тяжелым. Можно многое вытерпеть, особенно деревенским крепким парням, но к вечеру каждый из тех, кто ночью работал, еле передвигал ноги. А впереди для кое-кого угрожающе маячила вторая подряд бессонная ночь, потому что за те или иные упущения, точно такая же, как у Позвизда, палка Пелея не раз указывала то на одного, то на другого березовского мужика. Остановилась она разок и на Любиме, который тут же с ужасом представил, что с ним будет наутро.

Когда Пелей после ужина отозвал всех наказанных в сторону, Любим уже потихоньку настроился на тяжелый труд дровосека, но тут с радостью услышал слова полусотника о том, что он по доброте душевной всех их не то чтобы прощает, но переносит начало нынешней ночной работы на следующий вечер. Спали березовские парни на жестких досках, покрытых толстым куском войлока, как на мягкой пуховой перине – сладко и крепко.

А наутро сызнова разбудила их команда «Подъем» и тяжелые, загруженные до отказа дни потянулись вереницей. Следуя один за другим, они незаметно сливались в седмицу, затем в другую, а там уже глядь – и месяц позади оказался.

Учеба же день ото дня становилась все интереснее и интереснее. На втором месяце их вместе с четырьмя другими сотнями стали учить, как супротив вражьей конницы оборону держать, как для них препятствие прорывать – не волчьи ямы, а длинные глубокие канавки. Как не робеть, как перестраиваться, если враг в кольцо зажмет, как всем строем разом по команде «Бронь» неуязвимым для врагов стать, прикрывшись наглухо своими щитами от вражьих стрел, как…

Словом, много чего познал Любим. К концу второго месяца он лишь удивлялся, вспоминая со стыдом себя и каким недотепой в первые дни казался Пелею. Десяток, в который он входил, был ныне лучшим во всей полусотне, а та, в свою очередь, как доверительно сказал сам Пелей, постепенно выходила в первые в сотне угрюмого Позвизда, который на самом деле оказался не очень-то и вредным.

Мрачность же его объяснялась лютой печалью, которая терзала сотника с того самого дня, как его самобрат [58] погиб в мордовских лесах этим летом. После этого рассказа Пелея о сотнике целый день все ходили угрюмые и молчаливые, а вечером Гуней принялся поджучивать тихого Мокшу, допытываясь, почто его родичи так подло с братом Позвизда поступили.

Тот долго не отвечал Гунею. Однако задира не унимался и продолжал допытываться, все весомее толкая Мокшу в плечо и брызжа слюной. Любим хотел уж было вмешаться, потому что чуял, что сейчас парень полезет в драку. И добро было бы, если б он Гунейку противного отколотил, но, будучи послабее, скорее всего, получится наоборот.