Веселья и впрямь в помине не было. А чего веселиться-то, когда возвращались, как герои, а приехали на пепелище. Лихо их судьба мордой в грязь приложила, ничего не скажешь. Утирайся теперь, княже, отмывайся, коль сумеешь, воевода.

Минька-то, можно сказать, совсем в хорошем смысле отличился – как-никак именно его выдвиженец, который на Ожске остался, не только ничего не загубил, а, напротив, еще и город спас. Да и сам он теперь такое отличие имеет – куда там Вячеславу. Как-никак ранение. Да еще стрела ядовитая была. Словом, поводов гордиться хоть отбавляй.

Но уж больно близко по молодости лет Миньке на душу трагедия Рязани легла. Отец же Николай хоть и всякого за полсотни прожитых лет насмотрелся, но такой массовой гибели людей видеть ни разу не доводилось. Опять же и сердце у него завсегда жалостливое да отзывчивое до чужого горя.

Словом, с шутками да весельем не очень-то было. Но когда по третьей чарке медку хряпнули – а емкость у посудин питейных не менее граненого стакана, – хоть от души малость отлегло. Не совсем, конечно, но и на том спасибо.

– Назад хочу, – первым поднял сокровенную и находящуюся под негласным запретом тему обратного возвращения Вячеслав. – Не могу я здесь больше. Стыдно людям в глаза смотреть. Такое ощущение все время, что плюют мне вслед.

– И я тоже, – поддержал его Минька. – Полжизни бы отдал, чтобы снова в своем НИИ оказаться: тишина, покой и… никаких покойников, – неожиданно закончил он.

– Да-а, хоть и немой укор на лицах, а все равно чувствуется. Спасибо, что хоть в открытую не спрашивают: где ж ты был, княже, почто не уберег? – внес свою лепту и Константин.

– Они так на всех глядят, кто о ту пору во граде не был, – дипломатично заметил отец Николай. – Может, в чем-то и твой недосмотр, княже, был, да и твой, воевода. К тому ж, как на грех, и Батыра упокоился, царствие ему небесное, – перекрестился он. – Однако мыслю я так, что это в назидание нам Господь послал. Чтоб не возгордились чрезмерно. Сами, поди, помните, какими гоголями вы оба из-под Пронска к Ряжску шли, как чванились.

– А тем, кто погиб и кому он такой ад еще при жизни устроил – в наказание? – усомнился Вячеслав.

– Бог не сотворил смерти и не радуется погибели живущих, ибо он создал все для бытия, и все в мире спасительно, и нет пагубного яда, нет и царства ада на земле [170] , – кротко ответствовал священник. – А может, как знать, вразумление это и испытание нам, – протянул он задумчиво.

– Хорошо вразумление, – откликнулся Минька.

– Блажен человек, которого вразумляет Бог, и потому наказания Вседержителева не отвергай, ибо он причиняет раны и сам обвязывает их; он поражает, и его же руки врачуют [171] .

– Не видел я, чтоб он кого-то врачевал. Одна Доброгнева, бедненькая, только и шуршит, – не согласился изобретатель.

– И что-то больно много испытаний сразу навалилось, – хмуро добавил Константин. – Сперва Ингварь, потом Ярослав, затем Пронск, следом Миньку ранило, теперь вот это. У спортсменов и то передышки бывают, а тут…

– Ему виднее, – пожал плечами священник. – Стало быть, верует он в нас, что сможем, что выдержим. У меня ведь тоже с этими домовинами да отпеваниями не нервы, а тряпки сплошные стали. Иной раз зайдешь в алтарную комнату за дарами святыми и чувствуешь, что нет больше сил, кончились, а потом толкнешь себя в бок – мол, надо, – глядь и появились. Возвернуться обратно, конечно, хорошо бы, кто ж тут спорит. От этого никто бы из нас не отказался, но и это Богу виднее. Так что ни к чему душу травить, да о несбыточном рассуждать. Придет срок – вернет, не сомневайтесь.

– Поскорей бы, – мечтательно вздохнул Вячеслав.

– Только через восемь лет, если судить из возрастных критериев, – печально заметил Минька, с тоской заглядывая в свой пустой кубок. Из педагогических соображений – малец же еще годами – ему спиртное урезали, ограничив до одной посудины.

– Восемь и половина, – уточнил Константин. – Ладно, давай еще плесну. – И, смилостивившись над изобретателем, щедрой рукой налил до половины.

– Спаиваешь гения, да еще раненого, – проворчал Вячеслав, пытаясь поменять грустную тему и взбодрить народ незатейливой шуткой. – А потом удивляются – и почему на Руси что ни талант, то алкаш? Да потому что их родной князь с малолетства спаивает.

– Так я немного, – повинился Константин и предложил: – Давай и тебе налью.

– А я больше не хочу, – мотнул головой воевода. – Правда не хочу. Не то настроение, чтобы квасить на всю катушку. Нет, ты все равно молодец, – заторопился он, заметив, как огорченно вытянулось лицо друга. – И правильно сделал, что нас сюда собрал. Конечно, камень с души не снял, но вес его поубавил, причем явно не из-за спиртного. Только время уже позднее, а мы ж собирались рано поутру назад в Рязань ехать.