Вскакиваю с постели и выглядываю в окно. Погода просто отличная! Тут бы четырнадцатилетним деткам мячик погонять, но ничего: потом нагоняются. Сейчас — быстро плеснуть в лицо воды (чтобы окончательно проснуться), чего-нибудь съесть и — вперед! Сегодня очень неприятный день для властей Городка. Но они об этом еще не знают. Им, конечно, донесли, но донесли то, что я посчитал нужным, а не то, что будет на самом деле. Так и должно быть. Я же не зря ввел у себя жесткий возрастной ценз. Теперь ко мне очень трудно внедрить стукачка — расколю я его раньше, чем он дохнуть успеет. Толковых оперативных работников у наших доблестных «органов» хватает, но ни одного четырнадцатилетнего. На это я и рассчитывал. А может, и не только я. В Столице, по слухам, молодежная организация тоже ввела строгий возрастной ценз. И ничего. Пошипели, но не стали вмешиваться. Чего не скажешь о наших доморощенных революционерах. Те постарались на славу! Сначала лидер местного подразделения движения попытался к нам приставить куратора, а когда не получилось — навязать в руководители своего великовозрастного балбеса. Балбесу исполнилось семнадцать, в голове полный вакуум, но амбиций — на двух Президентов хватит. Выставил я его за дверь сразу же. Он, естественно, побежал жаловаться папочке. Ну приперся папочка, ну начал меня стращать… Ну показал я папочке, как по моему свисту семьдесят с лишним человек за пятнадцать минут собралось. Папочка и обгадился. И правильно, между прочим, сделал. Я же не он, я же за час могу человек триста подтянуть, а за два-три часа — до тысячи. А у этого осла едва до двух сотен добирается. Понял он, что связываться со мной сейчас ему явно не резон, и ушел несолоно хлебавши. Я, правда, на следующий день изловил великовозрастного сынулю и популярно объяснил, что ежели он к моему штабу ближе чем на километр подойдет, то и у него неприятности, решаемые в челюстно-лицевом отделении, будут, и у папаши неразумного. Понял он все сразу. С тех пор я его не вижу. А вот с папашей общаться приходится: то литературки взять, то листовочек. Или вот прислали из Столицы эскизы формы для молодежной организации… Посмотрел я на них и понял, что мне могли и не присылать. Я в такой форме весь путч отбегал. И нет в ней ничего особого — обычная общевойсковая, только вместо погонов — нашивки. Так это Ромусу спасибо сказать надо. По мне все едино — что погоны, что нашивки, а ему отличий захотелось. Ну и черт с ним. Нашивки так нашивки. Мои подопечные как увидели — думал, с руками оторвут писульку. И так смотрели, и эдак, а потом чуть не с ножом к горлу: а у нас такая когда будет? Что я им отвечу? Отшутился: дескать, надо сначала что-то сделать, а потом уже можно и формы шить.

Лучше бы я этого не говорил. Сообразительные дети теперь пошли! Не прошло и недели, как врывается ко мне гурьба орлов и с порога начинает что-то тараторить. Я, конечно, ничего не понял, но решил узнать, в чем дело. Заставил всех замолчать. Потом ткнул в одного пальцем («Ты говори!») и решил послушать. Долго слушать не пришлось: оказалось, что тут намечается День Конституции. А раз так, то крайне неплохо вывалиться на центральную площадь Городка с антипрезидентскими лозунгами и устроить бучу. Так о нас и в Столице услышат, и… форму дадут. Дети! Что с них возьмешь? Я сперва попытался, возражать, а потом подумал: а почему нет? О себе заявить рано или поздно придется, лучше уж так, чем ехать в Столицу и униженно что-то выпрашивать.

В общем, дал я согласие. Тут сразу же все и закрутилось: кто-то плакаты мастерить начал, кто-то предложил листовку написать, кто-то дреколины посподручнее подбирать стал. Мне это дело круто не понравилось, и я решил, что пора показать власть.

Первым делом я запретил о нашем выступлении кому-либо говорить под страхом изгнания из организации. Потом отдал приказ сразу же докладывать мне лично о любых вопросах про акцию от посторонних. Руководствовался я принципом: много людей — много ушей. Если что-нибудь кто-нибудь будет разнюхивать, то не засветиться он не сможет. А если я об этом буду знать сразу, то легче будет понять, какой пакости ждать в ближайшее время.

Как и следовало ожидать — слухи все равно поползли. Ничего страшного я в этом не видел и даже велел слегка запустить дезу: собирается пикет человек из ста у Администрации. Требовать будут бесплатные путевки детям на лето. Пошумят часок и разойдутся. Нечего раньше срока полицию в известность ставить о том, чего ей знать не положено.

Планы у меня, понятное дело, не имели ничего общего с этой дезой. На улицу я решил вывести всю свою рать, чтобы заодно посмотреть, а не вешают ли мне мои командиры отрядов лапшу на уши относительно количества людей? Потому как ежели вешают, то не стоит и огород городить. Сотня-другая сопляков даже в Городке погоды не сделает.

Так и пошло: я мотаюсь по всему городу как ужаленный, навещая командиров отрядов и их инструктируя, а они собирают своих людей, передают им мои слова и докладывают о выполнении мне же. Потом я это все перевариваю и опять бегаю по Городку с высунутым языком: даю ответы на вопросы и утрясаю детали.

Восемь дней пронеслось как один. И вот сегодня… Да, я мандражирую! И еще как! Тот, кто никогда не видел толпы малолеток в несколько тысяч человек, не может себе представить, на что эта толпа способна, если лишится контроля. А я вот представляю отлично! Потому и мандраж. Кто-то посмеется, а знающий человек поймет.

Сбор я назначил на пустыре, который находится недалеко от моего дома. Таким образом, нам придется двигаться через добрую половину Городка. Ни о каком транспорте, понятное дело, речи быть не может. Ну, мы же организация военизированная формально. Значит, будем учиться ходить колоннами через весь город. Может в будущем пригодиться… в местах не столь отдаленных, например.

До окончания времени ожидания еще минут тридцать, а я уже не нахожу себе места. Похоже, что управлять этой толпой будет очень и очень трудно — на небольшом пустыре уже собралось больше двух тысяч человек, но люди продолжают идти. Скорее всего к нашим примкнули и просто любопытные, но с этим ничего не сделаешь. Именно сейчас я первый раз ощутил растерянность: что же мне делать в случае неповиновения? В армии — там все просто: табельное оружие у любого офицера всегда под рукой, и неповиновение может быть пресечено незамедлительно. А здесь? Не бить же морды, в самом деле?

Всматриваюсь в толпу, которая еще не обрела и подобия строя, но никаких намеков на детское баловство не вижу. Все до предела сосредоточены и деловиты. Может, соврал старый козел Альтус? Может, и не десятки подверглись омоложению? Во всяком случае, глядя на этих детей, не скажешь, что им по четырнадцать-пятнадцать.

Что-то нехорошее шевельнулось в мозгу. На что же я их толкаю? Ведь им это и даром не надо. Ведь, по сути дела, я их просто использую, чтобы взобраться повыше. Тут же вспомнился один из римских пап, который снарядил в Крестовый поход армию исключительно из детей, мотивируя это тем, что они безгрешны и Господь их защитит и поможет вернуть Святую землю. Понятно, что всех их просто продали в рабство… А не тем же самым я сейчас занимаюсь?

Это называется — проснулась совесть. Такого сейчас допускать никак нельзя. Совесть и революция — понятия несовместимые. Так что совесть уснет прямо сейчас. Ишь ты! Совесть у него взыграла! Да любой из этих сопляков и соплячек не раздумывая послал бы тебя самого на смерть, если бы имел малейшую выгоду от этого. И о какой совести тут должна идти речь? Или охота Христом побыть? Возлюби ближнего… Не возжелай… Что там еще было? Все сказанное истинно? Да! А чем закончилось? Известно чем — распятием. Мне такое удовольствие не нужно. Я уж как-нибудь и без разнообразных деревянных подпорок обойдусь.