И может быть поэтому я очутился, сам не помню как, на ступенях Пургатория, когда занимавшийся день прочертил видимую границу между морем и небом.

Аргентайн открыла дверь, пристально вглядываясь в меня, недовольно щурясь. Глаза ее туманились сном.

— Иди домой, — посоветовала она и стала закрывать дверь.

— У меня нет дома, — сказал я.

Дверь замерла, оставив щелку — достаточно широкую, чтобы дать просочиться ее любопытству.

— Дэрик?

— Харон.

— Почему? — неохотно спросила Аргентайн.

Я попытался ответить:

— Мне нужно… поговорить, — только и смог я сказать.

— У тебя железные нервы, — сказала она, но дверь открылась чуть шире. Теперь Аргентайн смотрела на меня широко раскрытыми глазами. — Это кровь? Чья? — Она на мгновение вообразила, что это кровь Дэрика.

Я поднял руку.

— Боже! — пробормотала она и махнула мне, приглашая войти.

Полусонный Аспен наложил на рану шов.

— Говорил я тебе подлечиться, — пробурчал он. Стайка нот так и выпорхнула из него, когда он, вставая, задел захламленный стол, стоявший посередине пустой сцены.

— И говорю сейчас… Говорил тогда… и говорю сейчас. — Слова начали складываться в ритм, перестраивая сами себя, обращаясь в музыку, когда песня в его голове начала обретать форму. Аспен потащился обратно в постель, а я слушал его мозг, следуя за актом творения на некотором расстоянии.

— Эй, — Аргентайн помахала рукой перед моим носом. — Где ты?

— Ммм… слушаю, — заплетающимся языком выговорил я, но не сказал, что именно слушаю. Я расфокусировался, чувствуя себя так, словно меня поймали у замочной скважины.

— Что заставило тебя прийти сюда? — спросила она, и в ее словах не было ярости. — В твоем распоряжении целый город. И деньги есть…

Я сидел и таращился на плевательницу, полную жеваных жвачек, как будто именно она хранила тайну универсума. Мое тело гудело, жужжало, как полудохлое насекомое, отчаянно пытающееся перевернуться со спины на брюшко.

— Я не… Ошибочка вышла, — пробормотал я, вставая.

Аргентайн внезапно передумала. Схватив за рукав свитера, она усадила меня обратно в подушки.

— Пришел — так рассказывай, ты, сдернутый. — Она отлепила от стола одну полоску уже кем-то употребленного стимулятора и приклеила ее себе на лоб — средство проснуться и очухаться.

— Приятнее ничего не слышал за весь день. Прямо заслушаться можно, — слабо улыбнулся я, удивленный и обрадованный ее согласием, поскольку знал: будь она в нормальном состоянии, она бы и пальцем не дотронулась до этой полоски.

Аргентайн вытянула шею и тряхнула головой — стимулятор начал действовать.

— Что заставило Харона сотворить с тобой такое? Ты рассказал ему о Дэрике? — В ее голосе опять послышались жесткие ноты.

— Я спал с его женой.

— О Боже! — Она хлопнула себя по лбу. — Ты, должно быть, по-настоящему ненавидишь Та Мингов. — Нет. Это было не так, — мрачнея, сказал я. Аргентайн долго изучала меня, потом пожала плечами.

— И ты не рассказал ему о Дэрике?

— Нет.

— Собираешься?

Я не ответил, потому что не знал, что же я вообще собираюсь делать. Мой мозг был забит напряженным эфиром, и я даже не представлял, откуда он просачивается. Я не мог собраться настолько, чтобы беспокоиться о чем-либо.

— Почему нет? — спросила Аргентайн, словно я ей что-нибудь ответил.

— Думаю, он меня убьет.

Аргентайн коротко рассмеялась.

— Который из двух?

— Оба. — У меня дернулись губы.

Она взяла со стола деревянное блюдо, полное крошек, и вытряхнула их на пол. Робот, клубком свернувшийся у ее ног, всосал крошки в себя.

— Я подумала, что ты, может, пожалел его.

— Которого из двух?

— Обоих, — поколебавшись, ответила она.

Я дотронулся до головы.

— Почему?

Жук внутри меня все еще гудел, старясь перевернуться, хотя тело мое было настолько тяжелым от изнеможения, что даже мысль о том, что надо пошевелиться, парализовывала меня.

— Потому что Харон уже потерял одного из своих детей. — Аргентайн тряхнула головой, отбрасывая челку со лба. — Потому что Дэрик уже достаточно настрадался.

— Потому что они выродки — он и Джули? — сжав в кулак раненую руку, я скривился от боли и покачал головой. — Харон отослал Ласуль и Талиту. А Джиро оставил. Лишь для того, чтобы ударить побольнее Ласуль.