Они, Алеша с Фройляйн, никогда не расставались, она лгала мне – вот что я узнал – всегда лгала. Я угощался лишь огрызком торта.

– Ты такой обманутый, Алеша, – я мягко ворошил ему загривок, – ты, наверное, теперь и не захочешь встречаться с ней, разве можно простить ее?

– Подумаю, возможно, и прощу.

– Так нельзя, Алеша! Сколько раз тебя обманывали, сосчитай: Будякин, я и Крысолов – три человека!

– Прибавь еще двоих.

– Ушам не верю, пятеро? Алеша, как ты это терпишь?!

Он удивлялся худенькими плечиками:

– Сам не понимаю…

Я предложил:

– Давай, Алеша, бросим ее вместе, придем вдвоем домой к ней и хором скажем: «Попалась, блядь!»

Он согласился с подозрительной поспешностью:

– Ловко придумано. Придем и скажем! А потом уйдем.

Я видел его насквозь. Хитрое крестьянство жаждало, чтоб я исчез, а оно вернулось и без помех прощало. Я дал ему на размышления два дня.

Мы встретились в метро. Он изменился: стал вызывающ, дерзок. Сорок восемь часов потребовалось Фройляйн, чтобы как следует удобрить нечерноземный мозг суперфосфатом. Глупый овощ полностью ей подчинился.

Он мне грубил:

– Ты плохой актер, – делал вид, что раскусил мою игру, дескать, он имел беседу и знает правду. Жертва пестицида оказывалась форменным предателем.

Я больше не жалел Алешу, вздохнул:

– Ах, вот ты как заговорил, ну ладно. – Дурака придется немного проучить.

Мы остановились у подъезда Фройляйн. Я сказал:

– Стой здесь и жди.

Я поднялся к ней, напился чаю, расстегнул штаны, и Фройляйн в молчаливом жанре отработала двухдневную разлуку.

Тогда сказал:

– Внизу стоит Алеша. Может, пригласим?

Фройляйн справилась с волненьем:

– Не нужно. Спустимся к нему.

– Зачем пришел? – она спросила Алешу.

Я понял по его глазам, что это был стилет промеж лопаток. Он вяло помертвел.

– Я же говорила, что не люблю тебя, – с изяществом завзятого факира она вогнала новый колющий предмет.

Он беспомощно хватал губами воздух, я назидательно кивал: «И поделом».

– А еще вчера любила, даже очень, – вдруг очнулся Алеша, – ты расскажи ему, как мы с тобой вчера, два раза в институте.

– Какая низость! Не подозревала, что ты способен на такую ложь!

Алеша поднял руку для креста и соляной щепотью клюнул себя в лоб, и в пуп, и под ключицы:

– Клянусь, что правда!

– Ложь! – сказала Фройляйн.

– Поклянись здоровьем, – попросил Алеша.

– Клянусь! – сказала Фройляйн.

– Хана здоровью!

Я подытожил:

– Все ясно, ступай домой, Алеша.

– Не пойду, пускай она вернет мои кассеты!

Мы втроем поднялись к Фройляйн. Алеша бегал по квартире и отслеживал повсюду свои вещи. Из разных комнат они привычно переругивались, как бывшие супруги. Я пытался забавляться ситуацией, но забава с каждой минутой становилась болезненней и горше.

– Может, выпьем кофе?

Фройляйн громыхнула на кухне чайником. Мы уселись за стол. Фройляйн и Алеша, друг напротив друга, поочередно обменивались разрывными выстрелами.

– Я с тобой общалась только потому, что нужно было выкопать картошку!

– И трахалась со мной поэтому?!

– Я же должна была как-то с тобой расплачиваться! – сказала уже не Фройляйн, а Немецкая Проститутка.

И я упал, сраженный насмерть бесстыжим рикошетом.

Мы допили кофе. Я деликатно выставил Алешу, сказал с намеком:

– Ты нам мешаешь.

Он ворчал в прихожей, цеплялся за половики и норовил остаться.

За ним закрылась дверь. Я начал мстить и доложил Немецкой Проститутке про Алену, сдал быльем поросшую Светлану, все мои измены преподнес как символы прощенья:

– Поверь, я не имею к тебе претензий – сам не отличаюсь постоянством. – Воскресил прелестный эпизод: – Помнишь, ты позвонила?.. А у меня Алена. Я соврал, что убегаю, помнишь? Алена… В носу такая смешная бусинка… Я был тогда влюблен. Но это в прошлом.

Проститутка плакала. Я проводил ее до института, потом по лестнице наверх, до чердака. Там, не спеша, нагнул ее к перилам.

– Глянь-ка сюда, – сказала Проститутка, мягкая от слез. На ступенях виднелись белые разводы, похожие на птичьи кляксы. – Это Алешина сперма…

Я брызнул на ступени.

– Мне понадобятся деньги, – заявила Проститутка, – гинекологу.

– Ей-богу, ни копейки. – Меня качало от немыслимой усталости.

– Займи!

– Я в жизни не просил.

Она перезвонила в четыре часа утра.