Ей ответили, что это больничная церковь.

— Давайте войдем туда, — попросила она.

Тем временем ребятишки разбежались по саду и стали рвать цветы, а матери ломали ветки, чтобы украсить церковь; дети усыпали цветами путь от входа до самого алтаря; взрослые сплели из веток арку, и Ева с Жаком прошли под ней.

Аббат Дидье в ризе стоял перед алтарем; у его ног лежала подушечка.

Ева не сомневалась, что он ждет ее только для того, чтобы прочесть ей речь об обязанностях, которые накладывает на нее ее новое положение; она отодвинула подушечку и встала на колени прямо на каменный пол.

К великому удивлению Евы, Жак опустился на колени рядом с ней.

— Отец мой, — сказал он, — я привел к вам не просто святую, но мученицу. Я люблю ее и прошу вас перед лицом всех этих людей, которым она подарила отдых и покой, соединить нас священными узами брака.

Ева испустила крик, больше похожий на крик боли, нежели на крик радости, потом вскочила и схватилась за голову.

— Не схожу ли я с ума? — сказала она. — Этот человек на самом деле сказал, что любит меня?

— Да, Ева, я люблю вас, — повторил Жак, — не так, как вы того заслуживаете, но так, как мужчина может любить женщину.

— О Боже мой! Боже! — воскликнула Ева и, побледнев, лишилась чувств. Очнувшись, она увидела, что находится в ризнице. Жак Мере стоял перед ней на коленях и прижимал ее к груди, а в воздухе звенели крики:

— Да здравствует доктор Мере! Да здравствует мадемуазель де Шазле!

Что бы там ни говорили, обмороки от радости не бывают ни долгими, ни опасными.

Десять минут спустя Ева полностью пришла в себя, если не считать ее сомнения в том, что все это ей не приснилось.

У дверей церкви их ждала карета. Но Ева была так слаба, что Жаку пришлось внести ее туда на руках. Кучер уже знал, куда он должен ехать; он ни о чем не спросил и под крики «Да здравствует Жак Мере!», «Да здравствует мадемуазель де Шазле!» карета умчалась, и все вновь погрузилось во тьму и в тишину.

Ева оглянулась вокруг и увидела, что они с Жаком одни; она испустила крик радости, бросилась к нему в объятия и залилась слезами.

После искусственного дыхания во время удушья, этого вдувания, которое окончилось поцелуем, Жак не подарил Еве ни единой любовной ласки.

Итак, они упали друг другу в объятия, и Ева просила у Бога лишь одного: если это сон, то пусть он не кончается.

Вдруг дверца кареты открылась, яркий свет хлынул Еве в глаза, и она увидела, что карету обступили слуги с факелами.

Жак помог Еве выйти; она никак не могла понять, где она находится.

По ее расчетам карета не ехала и пяти минут, а оказалась у незнакомого дома; Ева никогда не видела его в окрестностях замка Шазле.

Она поднялась на убранное цветами крыльцо и вошла в вестибюль, украшенный канделябрами и китайскими вазами; в них было что-то знакомое, хотя она и не помнила, где могла их видеть, кроме как во сне.

Оттуда она прошла в гостиную, уставленную мебелью эпохи Людовика XV, которая также была ей знакома; из гостиной две двери вели в спальни.

Одна была обита гранатовым шелком; единственным ее украшением был, как мы уже говорили, большой портрет женщины, под ним стояла молитвенная скамеечка.

Увидев этот портрет, Ева воскликнула:

— Моя мать!

И бросилась на колени.

Жак не мешал ей молиться, потом обнял ее, помог ей подняться и сказал, обращаясь к даме на портрете:

— Матушка, я беру вашу дочь в жены и обещаю сделать ее счастливой.

— Но где мы? — спросила Ева, оглядываясь вокруг и видя, что за окнами мерцают далекие огни Аржантона.

— Мы в лесном домике, или в твоей вилле «Сципион», как тебе больше нравится. Твоя спальня, а ты догадываешься по портрету твоей матушки, что это именно твоя спальня, находится точно на том месте, где стояла хижина браконьера Жозефа, — теперь он твой главный лесник.

— Ах! — воскликнула Ева и бросилась Жаку на шею. — Ты ничего не забыл, ты увековечил память обо всех счастливых событиях в нашей жизни.

Известно, что две спальни соединялись между собой коридором. Мере проводил Еву из ее спальни в свою.

Ева никогда ничего подобного не видела: это были настоящие Помпеи. Она задержалась здесь, разглядывая стенные росписи, потом пошла дальше, Жак показал ей два будуара, которые казались братьями-близнецами — так они были похожи, различаясь лишь картинами: в одном картины были ломбардской школы, в другом — флорентийской.

Дальше шла галерея, увешанная картинами всех школ.

Знакомство с домом закончилось посещением двух столовых. Поскольку погода стояла прекрасная, им накрыли стол на двоих в летней, где окна были открыты и откуда можно было видеть цветы, листву деревьев и звезды.