— В этом отношении вам нечего бояться, — возразил Жак, — я все ей рассказал; но я ни в чем не винил никого, кроме себя. Не сомневайтесь, она никогда не выскажет вам ни слова упрека.

— Вы ручаетесь за нее, Жак, и я вам верю, но сама-то я не смогу вынести зрелища, которое все время будет у меня перед глазами. Я ошибалась, я лгала вам и самой себе, когда говорила, что могу жить рядом с ней, под одной с ней крышей, быть ее компаньонкой, подругой и, если понадобится, — рабыней. Если бы такое самоотречение было возможно, я пошла бы на это; но раз этого не могу даже я, значит, не сможет никто. Не надо прогонять меня, я уйду сама. Бедный мой маленький домик! Бедное мое гнездышко, такое уютное для моего истерзанной души! Прощайте, дорогие моему сердцу предметы, которые я привыкла видеть и никогда больше не увижу, прощайте навсегда: завтра я уеду, потому что послезавтра приезжает она.

Ева поцеловала пол, затем, протянув руки, прижалась лбом к ножкам письменного стола, потом шагнула к фортепьяно и поцеловала его клавиши.

Жак подбежал к ней, схватил ее за руку и привлек к себе; она снова упала на колени, держась за ручку его кресла.

— Но раз вы так говорите, — сказал он, — значит, у вас уже есть какой-то план. Что вы намерены делать?

— Послушайте, — сказала Ева, — увидев девушку, которая приходила сегодня с аббатом Дидье, я поняла, что мне нужно сделать. Я хотела бы по ее примеру облачиться в святое одеяние монахини; я хотела бы по ее примеру быть сестрой милосердия в больнице, разместившейся в замке Шазле, где я родилась. Не требуйте от меня невозможного, или возьмите мою жизнь, смиритесь с тем, что я откупаюсь, ибо у меня не хватает мужества искупить свою вину.

— Вы об этом говорили сегодня с аббатом Дидье?

— Да.

— И что сказал вам святой отец?

— Он сказал мне, что — это вдохновение, посланное свыше, что он поддержит и ободрит меня на пути к спасению. Кроме того, он сказал мне, и это побудило меня просить вас избавить меня от епитимьи, которую я не в силах вынести, — так вот, он сказал мне, что вы раз в неделю будете навещать больных и я смогу вас видеть.

— Но вы знаете, Ева, что у достойных сестер-монахинь не должно быть имущества, а вы богаты — у вас еще осталось больше миллиона.

— Как мне избавиться от этих денег, Жак? Ведь у вас есть доверенность на распоряжение всем моим имуществом. Подарите или продайте все, делайте, что хотите. Как бы вы ни поступили, я буду рада, что смогу тихо посвятить себя бедным, Богу и вам.

— Подумайте хорошенько, Ева; если вы наденете монашеское платье, а потом пожалеете, будет уже поздно.

— Я не раздумаю, будьте покойны. На сей раз я уверена в себе.

— Подумайте до завтра. Завтра в пять часов мы сядем в карету и я отвезу вас в замок Шазле; там вы в последний раз спросите совета у аббата Дидье, после чего я сделаю все, что вы хотите.

— Благодарю вас, Жак, благодарю, — сказала она, схватив руку Жака и лихорадочно целуя ее.

Потом она ушла в свою комнату, долго молилась и уснула лишь под утро. Когда утром Ева спросила, где Жак, ей сказали, что он уехал спозаранку и обещал вернуться за ней в пять часов пополудни.

И правда, в пять часов карета уже стояла у подъезда маленького дома. Ева весь день прощалась с дорогими ее сердцу предметами. Она увозила с собой по листику каждого дерева, по цветку каждого растения; она перецеловала всю мебель в своей комнате и в лаборатории Жака. Поначалу она собиралась попросить позволения увезти свою комнату всю целиком. Но аббат Дидье ответил, что это невозможно, ибо это установило бы различие между ею и остальными сестрами. Она не стала настаивать и из всего, что находилось в комнате, взяла с собой лишь слоновой кости фигурку Христа — подарок Жака.

Прощание было мучительным; Ева не могла вырваться из объятий доброй Марты, которая горько плакала. Наконец, прижимая платок к глазам, Ева села в карету, и лошади понеслись.

Она не была в замке Шазле с той поры, как вместе с теткой уехала в Бурж, так что замок пробуждал у нее лишь грустные воспоминания, и ей не жаль было, что округа лишилась одной из своих достопримечательностей.

На пороге ее ждали два человека, словно нарочно вышедшие ей навстречу: один был Жан Мюнье, которому она ласково протянула руку, другой — браконьер Жозеф, которому она протянула обе руки и смиренно сказала:

— Поцелуйте меня, отец, — ведь вы были мне настоящим отцом.

— А он? — спросил Жозеф, указывая на Жака Мере.

— Он! — сказала Ева, целуя ему руку. — Он был больше чем отцом, он был Богом!

Жак, выйдя из кареты, подал руку Еве; она вышла вслед за ним.

— Не желаете ли посмотреть больницу, которую вы основали, дорогая Ева? — спросил Жак.

— Охотно, — ответила она, опираясь на его руку, ибо сердце ее было переполнено, голова кружилась и ноги подкашивались.

В больнице уже было пятнадцать или двадцать больных, а в приюте, который занимал второй этаж, — десяток вдов с детьми. Больные и несчастные знали, что их собирается навестить бывшая владелица замка, превратившая его в обитель милосердия и отказавшаяся от мирских благ.

Все больные, кроме лежачих, окружили ее, пошли следом за ней, осыпая ее благословениями. Ева осмотрела все занятые комнаты и в первом и во втором этажах. Она расспрашивала вдов об их несчастьях, больных — об их страданиях.

Ева встретила молодую сестру, которая накануне приходила с отцом Дидье, узнала ее и поцеловала. Отойдя от нее, она посмотрела долгим взглядом на ее живописное и одновременно печальное одеяние.

Увидев здание, в котором горел свет, она спросила, что в нем находится.