— Думайте все, что вам заблагорассудится, — отчеканила Сильвандир.

— Если господин де Руаянкур не покинет моего дома, — объявил Роже, — тоща покину его я! Но берегитесь, сударыня, если уж я уйду, то никогда больше сюда не возвращусь.

— Как вам будет угодно, сударь! Мир велик, вы еще молоды, и путешествие пойдет вам на пользу.

— Знайте, сударыня, я уеду немедленно.

— В добрый час! Я вас не удерживаю, сударь, — ответила Сильвандир. Роже совершил ложный шаг, он и сам это заметил, но слишком поздно; ему надо было не спорить с женой, а просто отдать нужные распоряжения швейцару, и дело с концом.

А он вместо этого вступил в спор, и дьявольская женская хитрость оказалась сильнее его слепого гнева.

— Как, вы еще здесь? — осведомилась Сильвандир, видя, что муж остановился, обескураженный ее дерзостью.

Роже грозно шагнул к этой потерявшей стыд женщине, но чувство собственного достоинства удержало его.

— Бретон! — крикнул он камердинеру. — Через час мои дорожные сундуки должны быть в карете!

Он вышел из гостиной и поднялся к себе. Сильвандир не произнесла ни слова, она даже не попыталась удержать мужа.

Прошел час; то был, должно быть, самый тревожный и самый горестный час в жизни шевалье. При каждом звуке он вздрагивал и обращался в слух, он все еще надеялся, что жена одумается и войдет к нему с мольбою на устах и с полными слез глазами. Он отдал бы десять лет жизни, лишь бы Сильвандир поступила так! Однако он скорее согласился бы умереть, чем первым сделать шаг к примирению; после того, что произошло, ему оставалось только одно: твердость. Ему надобно было, по крайней мере, выказать силу воли, коль скоро не удалось выказать силу духа.

Целый час Роже не мог побороть тревогу, сердце у него бешено колотилось; наконец он взял шляпу и спустился в гостиную.

Сильвандир была одна, она вышивала на круглых пяльцах.

— Стало быть, вы твердо решили ехать? — небрежно спросила она, как будто речь шла о прогулке в лес Сатори. — Вы нас все же покидаете?

— Да, я еду, сударыня, — отвечал Роже, сраженный ее равнодушием, — честь имею откланяться.

— Когда же мы снова свидимся?

— Я буду иметь честь поставить вас об этом в известность.

— Прощайте, шевалье.

— Прощайте, сударыня.

И, не пожав руки, которую ему протянула Сильвандир, Роже стремительно вышел, сбежал по лестнице на крыльцо, сел в карету и громко крикнул:

— В особняк Кретте, да побыстрее!

При этом он не без удовольствия услышал, как Сильвандир в ярости захлопнуло приоткрытое окно гостиной: стоя у этого окна, молодая женщина, видимо, следила за тем, что происходит внизу…

Кретте от души посочувствовал д'Ангилему.

Шевалье хотел отправиться к маркизу де Руаянкуру и вызвать его на дуэль, но Кретте удержал друга.

— Пойми, мой милый, — сказал он ему, — ты в ложном положении и винить в этом должен лишь самого себя: тебе следовало проявить терпение, внимательно наблюдать за женой и маркизом, получить какие-нибудь доказательства и только тогда, опираясь на них, вызвать господина де Руаянкура на поединок. Но ты ведь ничего толком не видел, ничего толком не знаешь; еще вчера ты принимал этого человека в своем доме. Что же изменилось со вчерашнего дня? Можешь ли ты утверждать, будто он за это время совершил что-либо предосудительное? Нет, нынче он даже не был у тебя. Маркиз де Руаянкур ответит, что он не понимает, о чем ты говоришь, что ты просто бредишь, и все признают, что ты не прав, я сам первый это скажу.

— Что ж ты мне посоветуешь?

— Черт побери! Коль скоро ты объявил, что отправляешься путешествовать, так и сделай. Поезжай в Италию, в Германию, в Англию, возьми на содержание танцовщицу, займись чем-нибудь, что тебя развлечет, наконец.

— Я ненавижу женщин!

— Ну это уже дело известное. Однако ничто не излечивает нас от любовных неудач лучше, чем какая-нибудь прихоть. Знаешь, если б не крошка Пуссет, я неделю назад, чего доброго, пустил бы себе пулю в лоб или сделался траппистом. Попробуй-ка и ты утешиться по моему примеру.

— Нет! Но я уеду, я покину Париж! Если я тут останусь, то сойду с ума.

— Почему бы тебе не отправиться в Ангилем?

— А как я объясню, что приехал без жены?

— Ба! Мадемуазель Констанс тебя об этом не спросит.

— Констанс меня давно забыла и хорошо сделала. Она, должно быть, уже замужем… Ах, Констанс, Констанс! Какая разница между нею и Сильвандир!

— Друг мой, ты совершенно прав: ничто не походит на женщину меньше, чем другая женщина. Ну ладно, тогда поезжай-ка в Англию, там ты узнаешь много полезного о том, как приводить слабый пол к послушанию, наши соседи по ту сторону Ла-Манша весьма понаторели в такого рода вещах.