— Мама! — Джерри заулыбался и побежал вперед.

— Радость моя! — Агнесса наклонилась к ребенку, потом сказала Френсин: — Я поеду с Джесс… Лиза заболела, ты накроешь на стол к нашему приезду?

— Хорошо, мэм. Мэм! — окликнула она Агнессу, когда та уже повернула назад. — Тут вам…— И, разжав ладонь, подала бумажку. — Просили передать.

Брови Агнессы сдвинулись стрелами.

— Кто? — хмуро спросила она, не разворачивая записку.

Френсин рассказала подробно и заметила, каким беспомощно растерянным сделалось вдруг лицо Агнессы, словно она была беззащитным ребенком, Джессикой или даже Джерри… Но в следующую секунду женщина овладела собой настолько, что выглядела уже почти безразличной; сама не ведая того, в этот миг она была удивительно похожа на свою мать именно тем, как быстро сумела взять себя в руки.

— Спасибо, — спокойно ответила Агнесса, мимоходом пряча бумажку в кошелек. Она поговорила еще с Джерри, потом ушла, ничего больше не сказав Френсин, но девушка решила молчать о случившемся до гробовой доски. Она очень удивилась бы, если б увидела, как Агнесса, скрывшись из виду, словно девчонка, сломя голову побежала в дальний угол парка.

Прислонилась спиной к шероховатому широкому стволу дерева и развернула таинственное послание. Ее сердце забилось во сто крат сильнее, чем у Френсин, когда она читала неровные строки. Агнессу обуревали противоречивые, до боли сильные чувства, кровь бросилась в лицо. Влажные пальцы дрожали, губы пересохли. В записке было всего три кое-как нацарапанных слова: «Агнес, приходи. Джек.» Чуть ниже стоял адрес.

То, что в следующую минуту она разорвала бумажку на мелкие клочки, уже не имело значения: в душе Агнессы вновь поселились сомнения. Агнесса съездила с Джессикой на урок, вернулась, потом обедала с детьми (Орвил отсутствовал), после играла и разговаривала с ними в гостиной, но ничто не могло отвлечь ее от навязчивых мыслей.

Задолго до того, как решить, ехать или нет, она начала терзаться жестоким вопросом: говорить о записке Орвилу? Она думала очень долго, мысли рассыпались, как оброненная колода карт; в конце концов Агнесса решила, что сначала следует все-таки ответить на первый. Безусловно, если Орвил будет знать, то ей одной ехать по неведомому адресу уже не придется. Почему записку принесла незнакомая девушка? Кто она? Джек не давал о себе знать так долго и вдруг… В послании не содержалось просьбы о помощи, но Агнесса, доверяя своему внутреннему чутью, сказала себе, что записка сама по себе — это уже просьба.

Агнесса сидела в уединении в затемненной спальне на широкой кровати, скрестив по-турецки босые ноги. Тарелка с виноградом, которую принесла Полли, стояла рядом нетронутая.

Возможно, будь Орвил дома, все решилось бы гораздо скорее и проще: Агнесса не умела лгать мужу или скрывать что-то важное, да она никогда и не делала этого, но Орвил обещал вернуться поздно; до его приезда нужно было принять окончательное решение. Да, сейчас, скорее, пока его нет, пока она не видит этих тревожно-вопрошающих глаз, пока он не угадал ее тайных терзаний.

Агнесса подперла ладонями щеки, глаза ее были ярко-зелеными, напоминая гладкие, влажные виноградины на темном глиняном блюде. Что же делать? Если она не скажет ничего Орвилу и поедет выяснить, что нужно Джеку, это будет непорядочно; если она не поедет никуда, забудет обо всем, это будет… Вполне нормально?.. Захочет ли, сумеет ли забыть?

Агнесса не знала, что хуже: солгать другому или самой себе. Не лгать другому значило бы следовать общепринятым нормам, не лгать себе — значит жить по своим собственным законам. Разве не так она поступала в юности? Примирение с собственной совестью стоит жертвы — маленького безобидного обмана.

Филлис предупреждала ее, но… Филлис не понимала происходящего, для Филлис белое было белым, черное черным, а для Агнессы все окрашивалось совсем в иные тона. Господи, как дурно таиться от Орвила! И потом вдруг это ловушка? Почему Джек сам не пришел? Где он был все это время? Неужели здесь рядом, в Вирджинии? Что же он делал? Агнесса заблудилась в лабиринте вопросов; чтобы выбраться из него, следовало поехать к Джеку и все выяснить. Поехать с Орвилом? Или… одной?

Она переменила позу, потянулась за виноградом, взяла одну ягоду и положила в рот. Сладкий дурманящий сок жизни проник внутрь ее тела: но если она поедет одна, все закрутится снова! Скольких сил ей стоило обрубить концы, зачем же их связывать вновь?! И Агнесса призналась себе, что связать было б намного легче.

Она вскочила, принялась ходить по комнате, потом легла. Она отправляла в рот ягоду за ягодой, глотала сладкую влагу, слезы текли по лицу, и пальцы цеплялись за покрывало, никакого равновесия не было, точно отлаженный механизм последних лет ее благополучно-правильной, прекрасной жизни дал сбой: тени запали в душу, свет померк. Она совсем этого не желала, потому и плакала сейчас, но никуда не могла уйти от себя; внезапно наступившее колдовское полнолуние озарило все потаенные закоулки ее души, то, что она так долго прятала внутри. Нет! — Агнесса сжала кулаки. — Надо во что бы то ни стало осушить этот дьявольский колодец!

Ладно, она поедет и холодно спросит: «Что тебе нужно опять?» И если начнутся старые разговоры, тут же повернет назад, хотя вернуться назад в жизни труднее всего, а чаще это бывает! просто невозможно.

Она ничего не скажет Орвилу, но его не предаст: любимых не предают.

А насчет Джека… пожалуй, вопрос нужно поставить иначе: не всегда нужно думать о том, нужен ли кто-то тебе, иной раз стоит подумать, может, ты очень нужна кому-то.

Агнесса вздохнула с облегчением: оправдание собственных поступков — величайшее дело в жизни.