Разъяренный охранник вцепился Джеку в горло, желая задушить его голыми руками, но не рассчитал и был отброшен в сторону. Почувствовав себя свободными, они одновременно бросились к оружию: охранник первым схватил револьвер, но выстрелить не успел — блеснула сталь клинка, и он рухнул на землю, не издав ни звука, лишь продолжая судорожно сжимать рукоятку револьвера.

Дымящаяся кровь медленно расползалась по лезвию, и падающие вниз тяжелые капли крови казались живыми… Живая человеческая кровь!.. Джек вздрогнул, внезапная тошнота, головокружение охватили его — такого еще никогда не бывало; какие-то неясные видения промелькнули перед глазами, он не мог вздохнуть — словно собственная смерть улыбнулась ему. Позднее он забыл эти первые ощущения, но сначала они часто возвращались, и Джек будто бы видел себя самого, как он стоит посреди красного на белом, и с клинка его кинжала, в тот момент точно слившегося с рукой, как ее продолжение, катятся капли крови человека, который никогда уже не будет живым.

Потом он очнулся и увидел: все кончено. На равнине валялись тела убитых, а новые приятели Джека суетились, распрягая лошадей, роясь в дилижансе.

— Ну как? Ничего, порядок? — спросил Руди, проходя мимо новенького.

Джек кивнул и, пошатываясь, побрел к коню.

Арагон смирно стоял в стороне и при виде нового хозяина радостно повел глазами из-под пушистой челки. Волнистые пряди длинной гривы коня спадали набок; переступая точеными ногами, он встряхивал ею, как и пышным, струящимся до земли хвостом.

— Ишь, как ты его выхолил! — восхитился Руди. — Не конь, а игрушка!

Джек дал Арагону кусок сахара.

— У тебя есть еще? — спросил очутившийся рядом Дэвид. — Моя старушка тоже заслужила.

— Возьми.

Получив лакомство, кобыла для порядка прошлась взглядом по карманам хозяина.

— Ну-ну! — любовно похлопал ее по спине.

— Не баловали б вы их! — Фрэнк.

— Пусть, — убежденно произнес Дэвид. — Что они, хуже людей? Нам — золото, лошадкам — сахар. Все справедливо.

— Поехали! — кричал Линн, размахивая кнутом. — Живее давайте, живее!

— Куда теперь? — спросил Джек у садящегося на лошадь Дэвида. Он все еще находился в странном, заторможенном состоянии, затуманенное сознание его никак не могло постичь до конца сути происходящих вещей, он смотрел на все, точно сквозь грязное стекло.

— Как куда? — удивился Дэвид. — Выручку делить! Тут в лесу есть одно местечко, где мы всегда собираемся. Едем, узнаешь!

Все сели по коням и понеслись вперед, радостные и оживленные: выручка обещала быть знатной.

Джек пришел в себя. Он много раз видел и грязь, и убийства, и кровь и не слишком сокрушался бы, если бы год назад прирезал бы в портовой драке парочку местных громил. Но то, что совершал он сейчас, было совсем иным. Джек остро чувствовал разницу. Он понимал, что переступил через невидимую грань и стал совершенно другим, растоптал то, что нужно было беречь и гибель чего Агнесса — его сердце и его солнце — никогда не сможет ни понять, ни простить. И, как ни странно, он думал сейчас почему-то больше всего о том, что даже не запомнил лица этого человека, первого человека, которого он лишил жизни.

А между тем в маленькой, затерянной среди снежного леса хижине было жарко от топившейся печи и шумно от неутихающих бурных споров

— Взвешивай правильно! Правильно взвешивай! — горячился Руди, напирая на хранящего невозмутимость Линна.

— Я на глаз вижу.

— Врешь! Фрэнку больше пошло!

— Нет, все верно.

Руди схватился за край мешка, дернул на себя — и встретился взглядом с вошедшим в дверь Кинроем.

— В чем дело? — резко спросил тот.

— Дели сам, Кинрой. Мне тут каждому не угодить, — Линн отошел от стола

— Вот как? — Кинрой медленно оглядел свою братию. Потолки были низки, свет едва пробивался сквозь оконце, фигуры сгрудившихся возле стены людей были совсем черны и отбрасывали вокруг сплетенные плотным узлом фантастические тени.

Фрэнк бросал в печь дрова, Генри глядел в полузамерзшее стекло, Дэвид вставлял в револьвер патроны.

Все молчали.

— Что встал? Получил свое и отваливай! — Кинрой оттолкнул Руди. — Что таращитесь на меня? Я уже говорил, как будем делить. Подходи, Дэвид.

— Фрэнку больше досталось, — процедил Руди, отходя в сторону.

Кинрой сверкнул глазами.

— Заткнись, скотина! Фрэнк первым под пули полез. В следующий раз поменяетесь, получишь больше. Закон!

— А знаешь, Кинрой, — произнес, не поворачиваясь, Генри. — Мне на твои законы — вот! — Он сплюнул на пол, — опять меня обделишь, всех вас продам, понял?

Кинрой гневно дернулся, но остался на месте, однако, поглядев на своих «ребят» (Дэвид и Фрэнк понимающе переглянулись), с затаенной смертельной ненавистью произнес: