— Что ты задумалась? — спросила Филлис. — Примерь! Мне они малы.

Агнесса сняла потрепанный ботинок и нерешительно сунула ногу в мягкую туфлю. Она показалась девушке легкой, будто перышко, и пришлась впору. Эти туфли словно предназначались для нее, они смотрелись хорошо даже с грубым бумажным чулком.

— О, Агнесса, какая прелесть! — воскликнула Филлис. — Извини, но твои ножки не для этого старья! — Она презрительно оттолкнула ногой башмак.

Разувшись, Агнесса призналась:

— Филлис, у меня денег сейчас ровно на эту пару.

— Так бери! — подхватила девушка.

— Но Джессика останется без обуви.

— Я одолжу тебе денег. Нет, в самом деле, купи! Неужели ты не можешь позволить себе хотя бы это?

— Ты же сама собиралась что-то купить, — слабо сопротивлялась Агнесса.

— Ничего, я подожду! За меня не беспокойся!

— Безумие какое-то, — говорила Агнесса, выйдя на улицу с желанной покупкой в руках. — Зачем я это сделала?.. А Джессика быстро растет, я не успеваю покупать ей новую одежду… Моя голова скоро расколется пополам от постоянных расчетов!

— Я бы хотела увидеть твою девочку. Ты так часто говоришь о ней. Она, должно быть, прехорошенькая, особенно если похожа на тебя!

Агнесса улыбнулась наивной похвале подруги. Она знала, как быстро Филлис привязалась к ней.

— Приходи к нам в гости, Фил. Вечерами мы всегда дома.

Разговаривая, они свернули в свой квартал. Здесь почти не было деревьев, солнце высвечивало потемневшие доски строений. Дворики, грязные по весне, завешанные сохнущим бельем, были темны и убоги, как и дома.

Филлис жила в первом, более светлом переулке, в начале которого встречались совсем неплохие домики, предназначавшиеся для сдачи внаем. А Агнесса, попрощавшись с подругой, углубилась в самую глухую часть квартала бедняков.

Она миновала двор, подошла к дому и постучалась в низкую дверь, выходившую прямо на улицу.

Послышался шорох, потом легкие шажки и голосок, деловито спросивший:

— Кто там?

— Это я, доченька.

Дверь открылась, и на пороге появилась Джессика, маленькая девочка с копной нерасчесанных светлых волос и по-детски выразительными глазами удивительного переменчивого оттенка: издали они казались голубыми, а вблизи — бледно-зелеными, как степная трава.

— Мамочка! — Джессика прыгнула в объятия Агнессы.

— Недавно проснулась? — спросила та, целуя дочь.

— Да. А ты больше не уйдешь?

— Сегодня нет.

— А что мы будем делать?

— Приготовим завтрак, а после пойдем в магазин покупать тебе туфли.

— Туфли? Мне?! Самые красивые?

— Самые красивые!

От радости девочка закружилась по комнате. Впрочем, комнатка была такой маленькой, что они с трудом размещались втроем. Вещей — и того меньше: столик у окна, на стене — шкафчик с кухонной посудой, в углу — печь и кровать. Больше, если не считать придвинутых к столу пары стульев, ничего не помещалось, и Агнесса с Джессикой вынуждены были (к радости Джессики) спать вместе в одной постели, а Керби забирался под кровать. В низкое оконце был виден кусок двора, забор и — ни клочка неба. Дом давно осел, стены и особенно пол отдавали сыростью, было то холодно до дрожи, то невыносимо жарко и душно — когда топилась печь.

Иногда ночью Агнесса просыпалась и с нежностью глядела на прижавшееся к ней худенькое тельце. Она согревала Джессику своим теплом и роняла слезы при мысли, что ее девочка не видела ничего лучшего, чем эта мрачная сырая конура. И кого было в этом винить?

Агнесса повесила на вешалку у двери коричневый жакет с обтрепанными черными обшлагами и таким же воротником, сняла заляпанные грязью ботинки. Переоделась в домашнее ситцевое платье и взялась за дела. Руки ее, привычные к труду, работали слаженно и быстро. Склоняясь над столом, она то и дело сдувала со щеки непокорную прядь, выбившуюся из стянутой на затылке темной массы волос.

Часто она отрывалась от работы и с улыбкой смотрела на веселящуюся дочь. Право же, способность улыбаться вернула ей Джессика: до ее появления на свет Агнесса не верила, что когда-либо сможет опять делать это.

Она поставила перед девочкой чашку молока и положила булочку, себе позволила (гулять так гулять) чашку кофе, а Керби дожидалась его овсянка.

Потом принялась мыть посуду, которую Джессика вытирала и складывала на стол.

— Мама, завяжи мне большой бант! — потребовала она.

— Подожди, дорогая, сейчас закончим, и я причешу тебя.

Через полчаса они, держась за руки, шли по улице, и Джессика болтала без умолку. Агнесса, готовая постоянно, не переставая слушать этот звонкий голосок, улыбалась дочери, изредка ласково отвечая ей.

Они выбрали в магазине синие туфли и вернулись домой, где девочка, немедленно надев обновку, принялась расхаживать по комнате.

— У меня ведь тоже кое-что есть! — Агнесса с таинственным видом вытащила коробку.

Глаза Джессики загорелись.