– Здесь – никто, – сказал Дитц. – Помните сварогов? Именно этого они боялись. Равенства сил. И правильно делали. Вот и на этом поле, видно, победили и мы, и вы. И одновременно потерпели поражение.

– Это что же, – подала голос Аня, и голос у нее заметно дрожал. – Это такой была ваша война? Такой…такой страшной?

– Да, Анечка, – откликнулся Валерка Стихарь. – Именно такой. И она еще не закончилась. Нам еще долго воевать.

– Нам уже не воевать, – жестко сказал Майер. – Забыл, зачем мы здесь? Я – нет.

– Руди прав, – сказал Велга. – Большой соблазн прямо сейчас разбежаться по своим, да? Но – нельзя. Почему нельзя, рассказать?

– Да что там рассказывать, и так все ясно, – криво ухмыльнулся Валерка. – Во-первых, наши же нас и шлепнут, как только мы их найдем. Где, мол, были, что делали? Не помним, товарищи особый отдел. Контузия вышла. Как, у всех сразу? А это что за девка с вами? Так, так…. Все ясно: дезертиры. К стенке их. По законам военного времени. Взвод, по предателям Родины… Целься… пли! И все. Кончилось наше путешествие. Может, у камрадов не так, а у нас именно так и будет. Но и это не все. Откуда мы знаем, что это именно наша Земля? Насколько я понял, война была везде, на всех Землях. Может, это Анина Земля. Или та, с которой мы идем. Или вообще какая-то другая? А нас на этих Землях вообще в природе не существует. Даже при условии предъявления документов. А когда я говорил, что нам еще долго воевать, – Валерка покосился на Майера, – то имел в виду наши страны. Советский Союз и Германию. А вовсе не нас лично.

– Выкрутился, – усмехнулся Майер. – Молодец, Ростов.

– Стараемся, Гамбург, – Стихарь подмигнул пулеметчику лукавым черным глазом.

– Однако ночи ждать надо, – сказал Малышев. – Тем более, что она уже скоро. По свету идти опасно. А ночью мы проберемся до… э-э… следующей какой-нибудь границы. Чтобы мы, разведка, да скрытно не прошли!

– Так и сделаем, – кивнул Велга. – Дождемся полной темноты и – вперед. Хельмут, что скажешь?

– А что тут говорить? Правильное решение. Только когда пойдем, ни на что не отвлекаться. Там… там раненые могут быть. Я понимаю, что это жестоко, но на раненых у нас нет ни времени, ни сил. Ни на немцев, ни на русских. Все с этим согласны?

Согласны были все. Кроме Ани. Но ей пришлось тоже согласиться. Однако именно она удивила бывалых разведчиков, когда внизу, у ручья, вдруг остановилась и тихо сказала:

– Подождите минутку. Теперь надо сделать так.

Зачерпнула ладошкой влажную грязь у берега и стала мазать лицо. Черная широкая полоса на лоб, скулы и щеки, на нос, от крыльев носа – к вискам, на подбородок, под нижние веки…

Отряд в изумлении наблюдал, как лицо Ани исчезает, и только поблескивают чуть белки глаз.

– И вам советую сделать это же самое, – буднично сказала девушка, моя руки в ручье.

– Гениально! – прошептал Валерка Стихарь. – Мама дорогая, почему мы раньше до такого не додумались? Это же просто, как два пальца…. Ночная маскировка лица! Да и дневная тоже. Особенно, ежели в лесу. Правильно, оно же, лицо, мать его, белое, а так…

– Выполнять, – коротко приказал Дитц. – Молодец, Аня. Спасибо.

Кашевар второй роты первого батальона двести двадцать четвертого стрелкового полка Семен Шерстов очнулся от ночной прохлады. За последние сутки он уже раз восемь терял сознание, – сказывалась большая потеря крови, недоедание, а также практически полное отсутствие воды. Последний глоток из чужой, найденной (позавчера?) фляги он допил еще днем, и теперь снова очень хотелось пить, – раненное и уставшее тело требовало воды. Стрелковый полк, в котором служил Семен Шерстов, принял бой 10 июля, в первой половине дня. До этого дня Семену не приходилось непосредственно участвовать в боях (кашевар, он и есть кашевар), хотя хаживал он и под пулями, и под снарядами и бомбежки переживал. Сам не стрелял, это да. И трехлинейная винтовка его хоть и содержалась в отменном порядке, ни разу не ловила на мушку врага. Но в этот раз все обернулось по иному.

Сначала их позиции (правда, хорошо укрепленные, с окопами в полный профиль) изрядно помесила немецкая артиллерия, а потом, когда, наконец, бойцы поднялись с земли и глянули за бруствер… Из-за холмистого горизонта выкатывались танки. Много. Несметная сила немецких танков. Шли они в строгом шахматном порядке, и рокот их моторов казался рокотом неотвратимого рока.

Они не били из пушек на ходу.

Они просто накатывались лавиной.

Потом был бой. И его Семен Шерстов запомнил плохо. Он, вроде бы стрелял, отсекая пехоту, из своей «трехлинейки», а потом бежал куда-то на фланг – заменить второй номер у ротного «максима», а потом сам стрелял из этого же «максима» уже первым номером и безо всякого второго, потому что уже некому было стать вторым номером…

Потом танки прорвали оборону, и начался ад. Кто-то матерился, кто-то выл, кто-то швырял связку гранат под гусеницы «тигра», кто-то, шатаясь, со штыком наперевес, вставал навстречу немецким автоматчикам. Очередью из танкового пулемета Семену перебило обе ноги, еще одна пуля зацепила голову, и он упал без сознания на дно полузаваленного землей хода сообщения.

В себя Семен пришел под вечер. Пронзительно ныли обе голени, тупая боль плескалась в голове, хотелось пить. Фляга с водой оказалась там, где ей и положено быть – на ремне, и Семен первым делом напился. Сразу стало легче, и он занялся ногами. То, что кости перебиты, он понял сразу, как только попытался шевельнуть ногами. Хорошо, что рядом, буквально под рукой, оказался разбитый снарядный ящик, и Семен, зафиксировав, как учили, сломанные кости дощечками, туго перебинтовал ноги. Теперь можно было хотя бы ползти.

И он пополз.

Он полз на восток вечер, ночь, день, ночь и еще один день. Засыпал, просыпался, полз, терял сознание, приходил в себя и снова полз.

И ни разу за все это время ему не повстречался никто из живых.

Только мертвые.

Мертвые солдаты (наши и немецкие), мертвые лошади, мертвые грузовики, мотоциклы и танки. Много танков.

Только солнце и трава оставались живыми. Но солнце было слишком жарким и выжигало остатки сил, а трава побурела от крови и почернела от гари.