– Н-ну… Видите ли, тогда речь шла бы… в рамках совсем другой ситуации…

– Спасибо, – сказала Лидка и поднялась. Секретарша проводила ее до самых дверей; у подъезда министерства ждала служебная институтская машина, вполне приличная для своего класса, но теряющаяся среди богатого чиновничьего транспорта. – Я пойду пешком, – сказала Лидка водителю. Было сыро и холодно. Не лучшее время для прогулок.

Лидка шла, ловя лицом редкие капли дождя, и заново, слово за словом, вспоминала беседу с министром. Редкие прохожие удивлялись, наверное, увидев выражение ее лица. Вроде бы человек улыбается, но от такой улыбки хочется перейти на другую сторону улицы…

Лидкин проект давно и прочно сидел в болоте, о котором мало кто, кроме самой Лидки, знал. Растекаясь в разные стороны, сталкиваясь с новой информацией, стройная и многообещающая гипотеза превращалась в расплывчатое, неопределенное, сомнительное предположение. Новые данные опровергали друг друга, результаты статистических подсчетов, несомненные на малом объеме материала, почему-то не желали повторяться на больших массивах. Единственная Лидкина надежда была на «острый эксперимент», который по понятным причинам откладывался лет на пять.

И тем не менее однажды запущенная, питаемая инвестициями машина исследований катилась как ни в чем не бывало. «Летучий Голландец». Гальванизированный труп.

Это были самые черные Лидкины мысли, приходящие к ней во время бессонницы, между половиной четвертого и половиной пятого утра. В другое время она бодро радовалась все новым локальным результатам и почти верила в собственную гениальность; теперь, после разговора с министром, ночные мысли вторглись на территорию дня.

«В первые же годы нового цикла мы получим блестящие результаты. И мне еще выпадет возможность поздравить вас с…» Да не важно с чем. Потому что если, не приведи Господи, во время апокалипсиса что-то случится с Андреем, Лидка этого не переживет.

А ты, старая очкастая крыса, небось уже устроил своим детям гарантированный вход в Ворота. И потому так легко рассуждаешь о том, что случится в первые годы нового цикла.

Она зашла в телефонную будку. Долго никто не отвечал, и противный холодок уже зародился в низу живота, когда гудки прервались усталым голосом Андрея:

– Мама, ты?

– Как ты догадался? – спросила она, невольно улыбаясь.

– Телепатия, – сказал он довольно.

– Все в порядке?

– Ага, – сказал он не вполне уверенно.

– Что такое?!

– Мам, ты не ругайся. Я тут помогал нашему географу флюгер устанавливать… немножко коленку разбил.

– Какой флюгер?!

– На крыше. Опыт такой. Наблюдения за розой ветров… Нужен флюгер. На крыше. Он сам так испугался, пообещал мне на всю жизнь одну большую пятерку…

– Одной пятерки тебе на всю жизнь не хватит, – сказала Лидка сквозь зубы. – С какой высоты ты упал?

– Да ничего, – Андрей замялся. – Там пожарная лестница… Ну, где-то метра… три.

– Значит, все пять… На асфальт?

– Мам, ну ничего не случилось! Коленку только разбил, мне уже перебинтовали… Мам, звонил дядя Беликов. У него новая книжка вышла.

– Поздравляю, – сказала Лидка скептически.

– И еще бабушка звонила. У них все в порядке, она просила, чтобы ты…

– Ясно. Я иду домой. Уже иду, слышишь?

– Ага… Жду.

– Ну, привет…

Она дернула за рычаг, бросила новую монету и набрала номер старой родительской квартиры.

– Лида? Нет, все хорошо… Тебе письмо пришло. Из-за границы. Толстое такое… от Артема Максимова. Твоего ученика. Помнишь?

Фотография была цветная, добротная, стандартная. Здоровенный мужчина, в котором Лидка с трудом узнала Артемку. Рядом, в обнимку, два мальчика, старший отдаленно напоминает того школьника, которому Лидка когда-то ставила тройки. Младший – кудрявый блондин с большими, ничего не выражающими светлыми глазами.

Письмо было тоже стандартное, в меру сердечное, в меру опасливое. Максимов выражал, во-первых, сожаление, что так давно не видел «свою любимую учительницу», а во-вторых, уверенность, что у нее все благополучно, жизнь сложилась «к лучшему», потому что «даже здесь» в газетах нет-нет да и появляются заметки о научном прогрессе, о смелых гипотезах, и Лидкина фамилия встречается едва ли не чаще всех прочих…

А у него, Артема, все хорошо, подрастают два сына; жизнь не то чтобы очень легкая, но вполне терпимо, он работает бригадиром строителей-ремонтников и очень ценится окружающими. Жаль, конечно, что судьба развела их с Лидкой… и все сначала, по кругу, как будто максимовскую мысль кто-то посадил на короткий поводок и теперь она ходит, подобно пасущейся козе, вокруг вбитого в землю колышка.

Лидка читала, и сквозь повторяющиеся слова все более явно проглядывало настоящее, не формальное сожаление. Бригадир ремонтников тосковал по упущенным возможностям, наверное, ему казалось, что Лидка воспарила в светлые небеса науки, в то время как он остался у подножия, у трамплина, жалкий и перепачканный штукатуркой. А возможно, он просто не был счастлив с женой… есть ли у него жена? Почему о ней не пишет? Разведен? Или не хочет лишний раз травмировать Лидкины чувства? Или стесняется?