Шрифт:
– Артемка, а университет?
– Какой университет? – спросил Максимов шепотом. – Какая наука… после всего ЭТОГО?
– Поднимется, – сказала Лидка без особой уверенности.
– Поднимется, – после паузы отозвался Максимов. – Через пару лет. Я вернусь… к тебе. Или заберу тебя… туда, если устроюсь.
Надувались и опадали рыжие бока палатки.
– Ты уже завербовался? – просто спросила Лидка.
Максимов сглотнул. Облизнул губу. Посмотрел загнанно, как тогда у доски, в их первую с Лидкой встречу.
Следовало, наверное, улыбнуться. И потрепать его по плечу. И выразить уверенность, что да, конечно, это лучший выход, что через пару лет он сможет вернуться или забрать Лидку к себе. И тогда они поженятся, и будут жить мирно и счастливо, и умрут, возможно, в один день…
Лидка стиснула зубы. Она знала, что ТАК случится, но не думала, что это произойдет именно сегодня.
Именно сегодня, в этот жаркий-жаркий, озвученный мухами день…
И такое ощущение, будто ударили под дых.
За день до отъезда Максимов принес ей огромную фотографию Андрея Игоревича Зарудного. Из тех плакатов, что были напечатаны еще в позапрошлом цикле. Копия журнальной фотографии, когда-то лежавшей у Лидки под стеклом, только копия увеличенная; вырезанное из журнала фото сгорело вместе с квартирой, которую Лидка когда-то снимала.
– Где взял?!
– У Ярослава Игоревича.
– Что, он тебе прямо так и дал?
Максимов жестко усмехнулся:
– Я ВЗЯЛ, Лида. Хотя давать он не хотел.
Лидка представила себе эту картину – покосившийся аварийный дом, седеющий Славка в дверях старой квартиры и перед ним – такой вот плечистый, здоровенный, уверенный в себе парень.
– Ты что, с ним дрался?!
– Да ну, мне еще с ним драться, – безмятежно отозвался Максимов. – Он же… струсил, короче говоря.
Лидка облизнула губы.
– Артемка, а если он пойдет в милицию?
Максимов снова усмехнулся, на этот раз снисходительно.
– Да ты что, Лид. Какая теперь милиция?
Лидка взяла в руки старый, пропахший пылью свиток. Развернула; краски, конечно, давно поблекли, но улыбка Андрея Игоревича оставалась прежней.
Теперь он был моложе Лиды Сотовой. По крайней мере на вид моложе.
…Пустые оболочки. Существа безмозглые и бездушные. Всякий, кто видел их, согласится с этим суждением… Но вот закончен апокалипсис. Люди и высшие твари ушли в Ворота, низшие твари затаились, пережидая опустившийся на землю ад… И глефы, те, кто остался в живых и сумел насытиться, возвращаются в кипящее море. И покрываются пеленами, и становятся куколками, о которых нам неизвестно ни-че-го…
Говорят, что глефы – пустые существа, готовые принять в себя человека. И вот в начале нового цикла они перерождаются не только физически, но и внутренне. Говорят, души погибших во время апокалипсиса вселяются в дальфинов. Но души эти как бы спят и только изредка вспоминают бывшее с ними когда-то. Дальфины видят людей – и вспоминают, что сами когда-то были людьми. И очень часто ищут контакта, но люди видят в них убийц и людоедов и встречают их гарпунами и пулями…
В. Беликов. На грани невероятного. Мягкая обложка. Тираж 5 тыс. экз.Песок на берегу изрыт был колесами самосвалов. Удивительно, но кто-то где-то что-то отстраивал, у кого-то были самосвалы, кому-то понадобились песок и галька, раз он взялся добывать их прямо с городского пляжа. Тоже своего рода мародерство…
Лидка прошла дальше.
Пляжные зонтики, косо воткнутые в песок, похожи были на жутковатый лесок-уродец. Трепетали на ветру лоскутки расползающейся ткани, ржавые спицы торчали во все стороны, будто лучи бракованных железных солнц. Говорят, с одного из пляжей порывом ветра сорвало все зонтики. И они летели, кувыркаясь, и опустились где-то в городе, причем в падении поранили с полдесятка человек…
Лидка шла, увязая по щиколотку. Ее старые кроссовки давно были полны песка, песок перетекал между пальцами ног, сперва Лидка морщилась, а потом притерпелась. Ритм шагов затягивал; так борются с зубной болью – четыре шага вперед, четыре шага назад, из угла в угол тесной кухоньки…
Лидка шла, тупо глядя перед собой.
В прибрежных камнях лежал на боку прогулочный катер. На остатках снастей сохли какие-то тряпки, от катера тянуло дымком – видимо, и там кто-то живет.
Лидка обошла тушу дохлого корабля. Шагать становилось все труднее, песок сменился сплошным нагромождением камней. Лидка упала и поранила колено, поднялась и, шипя сквозь зубы, побрела дальше.
…Вероятно, настоящая любовь и обязана быть слепой. Настоящая любовь должна видеть потенциал великого ученого там, где его нет и быть не может…
Лидка криво улыбнулась.
Все злее жгло маленькое белое солнце. Наконец-то она выбилась из сил, присела на первый попавшийся камень, прикрыла глаза. Сквозь опущенные ресницы море казалось лужей расплавленного олова. И когда в этой луже замелькали черные спины, Лидка решила, что ей мерещится.
Дальфинов было штуки три.
Они были молоды. Они были, наверное, дети, почти младенцы, в глянцевой черной шкуре они существовали меньше месяца. Прежде они были яйцами в глубоководных кладках, а потом – чудовищными глефами, пожирающими все живое и мертвое… А потом короткое время – сонными неподвижными куколками. И вот теперь они полным ходом шли к берегу, не зная (или зная?), сколько пуль и гарпунов спят и видят, как бы войти в черный блестящий бок… Впрочем, теперь берег почти пуст. Никто не станет охотиться на относительно безопасных, поменявших шкуру людоедов.