Многие выводы, сделанные мною в процессе этого блестящего, фантасмагоричного изыскания, были весьма предположительными, я не мог их доказать, хотя и был уверен, что не ошибся. Я неожиданно подумал: до сих пор я пренебрегал важнейшей частью изысканий — мнением других людей. С жестоким удовлетворением и невиданной ясностью я впервые задумался об этой стороне дела и нашел нужного мне человека — Лартиге. Он был другом Хантера, причем близким другом. Этот другой заслуживал не меньшего презрения, чем сам Хантер; Лартиге написал книжку стихов о суетности человеческой жизни, но сетовал, что не получил за нее национальной премии. Я не собирался церемониться с ним. Решительно, хоть и не без отвращения, я позвонил, сказал, что срочно должен с ним увидеться, и приехал. Похвалив книжку, я, к великому его разочарованию (Лартиге предпочел бы продолжить разговор о книге), выпалил приготовленный заранее вопрос:

— Как давно Мария Ирибарне живет с Хантером? Моя мать никогда не спрашивала нас, съели ли мы яблоко без спроса, догадываясь, что мы не сознаемся; она спрашивала, сколько яблок мы съели, хитро давая понять, что ей и так уже известно то, что она хочет выяснить, а мы, пойманные на эту приманку, отвечали, что съели всего по одному яблоку.

Лартиге при всем своем тщеславии отнюдь не был глуп: он уловил в моем вопросе подвох и предпочел обойти его.

— Я об этом ничего не знаю.

И снова принялся рассуждать о книге и премии. Я закричал, не сдержав отвращения:

— Как несправедливо поступили с твоей книгой! И выбежал на улицу. Лартиге не дурак, но он не догадался, что его слов мне было достаточно.

Время приближалось к трем. Мария уже должна была вернуться в Буэнос-Айрес. Я позвонил ей из кафе — у меня не было терпения добраться до дому. Когда она взяла трубку, я сказал:

— Мне необходимо срочно тебя увидеть.

Я постарался скрыть свое волнение, боясь, что Мария что-то заподозрит и не придет. Мы условились встретиться в пять на кладбище, на нашем обычном месте.

— Хотя я не думаю, что мы от этого что-то выиграем, — грустно добавила она.

— Многое, — ответил я. — Многое.

— Ты уверен? — печально спросила Мария.

— Конечно.

— А мне кажется, что мы еще раз порядком помучаем друг друга, еще больше разрушим то, что нас пока связывает, снова нанесем друг другу жестокие раны… Я приехала только потому, что ты об этом очень просил, но мне следовало бы остаться в имении: Хантер заболел.

«Еще одна ложь», — подумал я.

— Спасибо, — ответил я сухо. — Итак, мы встречаемся ровно в пять.

Мария только вздохнула.

Около пяти я уже был на кладбище, на скамейке, где мы всегда встречались. Эти деревья, дорожки и скамейки — свидетели нашей любви — вконец расстроили мое и без того болезненное воображение. Я с тоской вспоминал мгновения, проведенные здесь и на площади Франсиа, которые теперь казались мне невероятно далекими. Все было так чудесно и ослепительно, а сейчас стало мрачным и застывшим в равнодушном мире, потерявшем смысл. На какой-то миг боязнь уничтожить то немногое, что еще оставалось от нашей любви, заставила меня призадуматься. Нельзя ли отбросить все подозрения, мучившие меня? Что мне до того, какой была Мария за пределами наших отношений? Увидев знакомые деревья и скамейки, я понял, что никогда не решусь утратить ее поддержку, хотя бы только в те редкие минуты единения, которыми одаривала нас наша таинственная любовь. Обдумывая все это, я окончательно склонялся к тому, что надо принимать любовь такой, какая она есть, без всяких условий, и мысль о том, что я останусь один, совершенно один, все больше и больше пугала меня. Этот страх породил и укрепил покорность, присущую только существам, у которых нет выбора. В конце концов, когда мне показалось, будто ничто еще не потеряно и с этого момента просветления может начаться иная жизнь, безудержная радость охватила меня.

Увы, Мария опять не сдержала обещания. В половине шестого, встревоженный, взбешенный, я позвонил ей. Мне сказали, что она неожиданно вернулась в имение. Не соображая, что делаю, я закричал горничной:

— Но мы же договорились встретиться в пять часов!

— Я ничего не знаю, сеньор, — ответила она, немного оторопев. — Сеньора недавно уехала на машине, предупредив, что пробудет в имении самое меньшее неделю.

Самое меньшее неделю! Все кончено, все пусто и нелепо. Я вышел из кафе точно во сне. То, что я видел вокруг, казалось бессмысленно: фонари, люди, снующие туда-сюда, как будто от этого была какая-то польза. Она уехала, несмотря на мои мольбы, именно сегодня, когда я так нуждался в ней! А ведь сейчас мне было как никогда трудно просить ее о чем-нибудь! Но, обиженно подумал я, вместо того чтобы успокоить меня там, на дорожках Реколеты, она выбрала постель Хантера, в чем не было никакого сомнения. Когда я понял это, то догадался еще об одном обстоятельстве. Точнее, почувствовал, что это должно было произойти. Пробежав несколько кварталов, отделявших меня от мастерской, я вновь позвонил в дом Альенде. Я поинтересовался, не разговаривала ли сеньора перед отъездом с кем-нибудь из имения.

— Да, — ответила горничная, слегка замявшись.

— С сеньором Хантером, не так ли? Горничная вновь помедлила. Я отметил обе паузы.

— Да, — ответила она наконец.

Горечь обиды наполнила меня дьявольским торжеством. Все, как я и думал! К чувству страшного одиночества примешивалось удовлетворение: я был горд тем, что не ошибся.

Я вспомнил о Мапелли.

Уже в дверях я решил сделать последнее дело. Побежал на кухню, схватил большой нож и вернулся в мастерскую. Как мало оставалось от прежней живописи Хуана Пабло Кастеля! Теперь идиоты, сравнивавшие меня с архитектором, смогут получить полное удовольствие! Будто человек в силах измениться до такой степени! Кто из этих кретинов подозревал, что под стройными конструкциями и чем-то «глубоко интеллектуальным» таится вулкан, готовый вот-вот извергнуться? Никто. Теперь им хватит времени, чтобы насладиться колоннами, развалившимися на куски, искалеченными статуями, дымящимися руинами, адскими лестницами. Все они были здесь, в пантеоне окаменевших Кошмаров, в музее Отчаяния и Стыда. Но одно мне хотелось уничтожить бесследно. Я в последний раз взглянул на картину, судорога сдавила мне горло, но я не колебался. Я видел сквозь слезы, как разлетался на кусочки берег и с ним — далекая тоскующая женщина, ее ожидание. Я топтал ногами остатки полотна до тех пор, покуда они не превратились в грязные тряпки. Это наивное ожидание так и останется без ответа. Теперь яснее, чем когда-либо, я понимал, что оно было бессмысленным!

Я побежал к Мапелли, но не застал его дома: мне объяснили, что он, наверно, в книжной лавке Виау. Я помчался туда, разыскал его, оттащил в сторону и сказал: мне нужна его машина. Он удивился и спросил, что случилось. Я ничего не придумал заранее, но догадался соврать: отец очень болен, а поезда не будет до самого утра. Мапелли предложил отвезти меня, однако я отказался, объяснив, что хотел бы поехать один. Он вновь недоуменно посмотрел на меня и все-таки дал ключи.