— Он хочет, чтобы ему вернули письмо, — проговорила она.

Тот улыбнулся дурацкой улыбкой, всем своим видом желая изобразить понимание. Женщина снова взглянула на меня и сказала:

— Это совершенно невозможно.

— Я могу показать документы, — возразил я, вытаскивая бумаги.

— Не нужно. Правила одинаковы для всех.

— Согласитесь, что правила должны соответствовать логике, — раздраженно воскликнул я. Родинка с длинными волосками на щеке этой особы начинала выводить меня из себя.

— Вы знаете правила?

— Незачем знать их, сеньора, — холодно ответил я, догадываясь, что слово «сеньора» должно смертельно обидеть ее.

Глаза этой гарпии теперь сверкали гневом.

— Поймите, сеньора, правила не могут противоречить логике, их должен составлять нормальный человек, а не сумасшедший. Если я посылаю письмо и тут же прошу вернуть его, значит, я забыл написать о чем-то очень важном, и, следовательно, разумнее всего удовлетворить мою просьбу. Или вы заинтересованы в отправке неполных и неточных писем? Всем известно, что почта является средством сообщения, а не принуждения; почта не может заставить меня отправить письмо, если я этого не хочу.

— Но вы же сами его отправили, — ответила она.

— Да! — закричал я. — Но, повторяю, теперь я передумал!

— Не кричите на меня, ведите себя прилично. Уже поздно.

— Не поздно, письмо находится там! — сказал я, показывая на корзину с письмами.

Очередь шумно возмущалась. Лицо старой девы дрожало от ярости. Я с отвращением почувствовал, что вся моя ненависть сконцентрировалась на ее родинке.

— Я могу доказать вам, что я тот самый человек, который отправил письмо.

— Не кричите, я не глухая, — поморщилась женщина. — Я не имею права принимать такие решения.

— Тогда посоветуйтесь с заведующим.

— Не могу. Здесь слишком много народу. Мы загружены работой, понимаете?

— Мое дело — тоже часть вашей работы, — сказал я. Кто-то из очереди предложил вернуть мне письмо и не задерживать других. Женщина медлила, делая вид, будто чем-то занята, затем вышла и долго не возвращалась. Наконец она появилась, злая как собака. Потом порылась в корзине.

— Какое имение? — прошипела она.

— Лос-Омбуэс, — произнес я с ядовитым спокойствием.

После нарочито долгих поисков она вытащила письмо и, держа в руках, стала рассматривать, словно ей предлагали его купить, а она сомневалась в достоинствах товара.

— Здесь только адрес и инициалы, — сказала она.

— А это?

— Какие документы вы можете предъявить, чтобы доказать, что вы и есть автор письма?

— У меня есть черновик, — ответил я, протягивая его.

Она взяла листок, повертела и вернула назад.

— А как установить, что это черновик данного письма?

— Очень просто: вскрыть конверт и сверить.

Она в сомнении помолчала, затем посмотрела на запечатанный конверт и спросила:

— А как мы откроем письмо, не зная, что оно ваше? Я не имею на это права.

Очередь вновь стала возмущаться. Мне хотелось совершить что-нибудь чудовищное.

— Этот документ не годится, — заключила фурия.

— Может, удостоверение личности вас удовлетворит? — поинтересовался я с насмешливой вежливостью.

— Удостоверение личности?

Она подумала, снова посмотрела на конверт и заявила:

— Нет, одного удостоверения недостаточно, потому что на конверте указаны только инициалы. Вы должны будете показать мне, где вы проживаете. Или военный билет, потому что там есть сведения о местожительстве.

Она подумала еще и добавила:

— Хотя вряд ли вы живете в одном и том же месте с восемнадцати лет. Так что необходимо предъявить и отметку о местожительстве.

Я не мог сдержать нарастающую ярость и почувствовал — она распространяется на Марию и, самое странное, на Мими.

— Отправляйте его, как есть, и убирайтесь к черту! — закричал я, поворачиваясь спиной.

Я вышел с почтамта в скверном настроении и даже подумал, не вернуться ли к окошку и не поджечь ли корзину с письмами. Но как? Бросить спичку? Она скорее всего потухнет на лету. Пламя могло бы возникнуть от струйки бензина, но это вызвало бы много осложнений. Во всяком случае, мне захотелось подождать у выхода до конца рабочего дня и оскорбить старую деву.