— Ты не против, если я уйду? — спросила Серония. — Мне надо зарабатывать на жизнь.

Отцу Фрэнку Орьелле было уже за шестьдесят. Он родился еще в те дни католической церкви, когда мессы служились по-латыни, рыбу ели каждую пятницу и было обязательным ходить на исповедь перед святым причастием. В наши дни его часто сбивали с толку эти вселенские нововведения, которые появились с тех пор, как он стал священником. Ну, например, лишь неделю назад он присутствовал при заупокойной службе в церкви на Калмз-Пойнт, где — возможно, желая ускорить вознесение усопшего на небеса, — священнослужитель играл на гитаре и распевал что-то наподобие поп-песни! И это — в католической церкви! И все это происходило не в какой-нибудь маленькой церквушке, крытой жестью, где-то далеко на юге! Это была добротная, внушительных размеров католическая церковь! Где священник играл на гитаре и пел! Вспоминая этот эпизод, отец Орьелла всякий раз качал в недоумении головой.

Был вторник. Днем Карелла и Хейз приехали в церковь, где отец Орьелла ломал голову над тем, как привести в порядок свой новый офис, который когда-то занимал отец Майкл. Ему досталась маленькая церковь в бедном районе. Дом священника в Святой Екатерине больше походил на коттедж, чем на настоящий дом. Отделанный тем же камнем, что и дорожки в прилегающем саду, он состоял из двух спален, маленькой кухоньки и еще меньшего офиса, который согласно официальной клерикальной терминологии именовался «канцелярией». Домик с церковью соединял длинный коридор, проходивший через ризницу. У себя в пригороде отец Орьелла наслаждался удобствами жизни в куда более богатом доме!

Его секретарь, состоявшая при нем уже тридцать лет, по имени Марселла Палумбо, к которой он обращался то по-английски, то по-итальянски, распаковывала картонные коробки с документами, а отец Орьелла раскладывал их по ящикам зеленых металлических шкафов. Оба, и Орьелла, и Марселла, были седовласыми, и оба были одеты в черное. Очень похожие на городских пингвинов, они озабоченно сновали по маленькому офису. Священник жаловался, что с ним поступили негуманно, переведя из прихода, где он прослужил более сорока лет. А его секретарь, разгружая коробку за коробкой, ворчливо поддакивала. Карелла понял, что бумаги, над которыми они хлопотали, относились к прежнему приходу Орьеллы, и здесь они вряд ли будут иметь какую-то ценность. Но кто знает, может быть, он перевез их из сентиментальных соображений.

— Я, конечно, могу понять ход мыслей епископа, — говорил Орьелла, — но мне от этого не легче!

Его акцент не был basso profundo buffone; он не был похож на недавно прибывшего иммигранта. По интонациям, модуляциям его речь была скорее четкой, обдуманной, до некоторой степени формальной. Марселла, напротив, изъяснялась с явным неаполитанским акцентом, что свидетельствовало о долгих годах, проведенных ею на этих берегах.

— Епископ считает, — говорил Орьелла, — что после такой трагедии здесь нужен более опытный, более зрелый настоятель, способный сплотить свою паству. Тут все ясно. Но подумали ли они хоть немного, что станется с моей старой паствой? Ведь есть прихожане в церкви Святого Мученика Иоанна, которые молятся в ней с тех самых пор, как я был назначен в этот приход. А было это сорок два года назад! Некоторым из них уже по восемьдесят, девяносто лет. Как они будут реагировать на такие перемены? На нового священника?

— Vergogna, vergogna, — поддакивала Марселла, распаковывая следующую коробку.

— Может быть, было бы разумнее, — сказал Орьелла, — послать нового священника сюда, а не к Святому Иоанну. Здешняя паства уже пережила шок. А теперь будет два шока, один — здесь, а другой — там.

— Конечно, что они знают? — сказала Марселла.

Но из-за экзотического произношения понять ее было почти невозможно.

— Белла Марселла, — сказал он, довольный тем, как она замахала руками в ответ на его игривую характеристику, — начала работать со мной, когда в подземке еще было чисто и можно было без риска для жизни ездить после десяти часов вечера. Я с трудом убедил ее перейти сюда вместе со мной. Она живет в Риверхед, всего в нескольких кварталах от Святого Иоанна. Для женщины ее лет не так легко добираться каждый день в город из пригорода. А еще этот район, при всем моем уважении к его обитателям, — явно не лучший в мире район, не правда ли?

— Да, не самый лучший, — признал Карелла.

— Но жалобой на пастбище ограду не починить, правильно? — сказал он. — Эти бумаги — итог жизни, мои проповеди, письма священников со всего света, статьи об Иисусе и католической церкви, рецензии на пришедшиеся по сердцу книги, все, что касается духовной жизни. Оставить их в Святом Иоанне — все равно, что бросить своих детей!

— Vergogna, vergogna, — снова подала голос Марселла.

Хейз не понял, что она сказала, но по цоканью языком и покачиванию головой догадался, что она недовольна переводом отца Орьеллы. Карелла знал, что она сказала «Стыдно, стыдно!», имея в виду глупость канцелярии архиепископа, решившей перевести отца Орьеллу, его секретаря, бумаги и всю прочую дребедень в новый приход. Она не допускала возможности со временем полюбить эти места. Ей стало ясно это с той минуты, как она вошла в домик, в половину меньше того, старого, в Святом Иоанне. А какие экономки из ирландок? Марта Как-Ее-Там, а? И эта женщина будет заботиться об итальянском священнике? Вот что, как понял Карелла, заключалось в этом ее «vergogna, vergogna».

— У нас есть еще немного бумаг для вас, — сказал он.

— О! — удивился Орьелла.

— Cosa? — спросила Марселла.

— Какие-нибудь документы? — спросил патер, потом на итальянском. — Delle altre pratiche? — и опять по-английски: — Какие бумаги?

— Отца Майкла. Мы почти закончили разбираться с ними.

— Они вам пригодятся, — сказал Хейз. — Для счетов, записей об уплате...

— Напомните мне позвонить епископу, — щелкнув пальцами и повернувшись к Марселле, сказал Орьелла. — Надо спросить его, закрыть ли мне счет Святого Иоанна и начать здесь новый или нам с отцом Даниэлем просто продолжить старые счета.

Он повернулся к детективам и сказал:

— Они послали молодого человека прямо из семинарии, ему двадцать четыре года, Даниэль Роблес, пуэрториканец. И он будет иметь дело с восьмидесятилетними итальянцами, этот юный Даниэль воистину собирается ступить в логово льва!

Марселла расхохоталась.

— Мне следовало бы оставить вас ему в помощь, — сказал Орьелла, передразнивая ее.

— Да, конечно! — согласилась Марселла.

— Нас привела сюда необходимость, — сказал Карелла, — произвести обыск в церкви, если вы не возражаете.