Воодушевление толпы было, как мы уже упомянули в начале этой главы, вполне оправданно и заранее подготовлено. Зал пестрел цветами, бриллиантами, повсюду сияли огни.

Двор занимал ложи, находившиеся рядом со сценой. Жены послов разместились на балконах, супруги министров – в ложах напротив.

В пятой ложе слева от сцены сидели три человека, привлекавшие к себе внимание всех присутствовавших, которые от всей души желали им счастья.

Это были наш друг Петрус Эрбель, год назад женившийся на княжне Регине де Ламот-Гудан; молодая очаровательная княжна Регина и юная Пчелка, за последние несколько недель превратившаяся в пленительную девушку.

Напротив этой ложи, в другой стороне зала, справа от сцены сидела счастливая пара, также вызывавшая любопытство зрителей: это были наш друг Людовик и его молодая жена Розочка, ставшая миллионершей после смерти г-на Жерара и совершенно оправившаяся рядом с любящим Людовиком.

В центре зала, напротив сцены, две ложи или, вернее, те, кто их занимал, вызывали особое любопытство зрителей. Заметим, однако, что эти ложи интересовали присутствовавших по-разному.

В левой из двух лож сидела, важно развалясь, в сияющем, будто солнце, платье, размах которого превосходил грядущие кринолины, принцесса Ванврская, прелестница Шант-Лила. Время от времени она томно поводила головой, чтобы ответить г-ну де Маранду, а тот тушевался или, точнее, делал вид, что отходит в сторону.

В правой – кто это? Вы, может быть, не помните, дорогие читатели (признаться, мы и сами вспоминаем о ней с трудом)

восхитительную танцовщицу по имени Розена Энгель во время ее бенефиса в Венском Императорском театре.

Именно она занимала эту ложу и была одета в платье из белого газа, переливающееся жемчугом, драгоценными камнями, бриллиантами. Рядом с ней (на сей раз в черном фраке) сидел тот самый человек, которого мы видели в Венском театре. Тогда он был в белом кашемировом одеянии, расшитом золотом и жемчугом, а голову его венчал парчовый тюрбан, украшенный зелеными павлиньими перьями. Это его, сидевшего в императорском зале, принимали за владельца алмазных копей Пунаха. И был это генерал Лебастар де Премон.

Чуть позади от синьоры Розены, одетый, как и генерал, в черное, стоял печальный г-н Сарранти, словно олицетворявший собой страдание.

Переводя взгляд с этой ложи вниз, можно было без труда заметить, что зрители, занимавшие нижние ложи, с не меньшим интересом ожидают выступления дебютантки.

Среди них были недавно поженившиеся Жюстен и Мина, они пытались успокоить старого Мюллера, сердце которого билось от страха при мысли, что французская публика не поддержит успех его ученицы.

Рядом с ними – прелестная пара: Сальватор и Фрагола, то есть любовь безмятежная, безоблачная, неуязвимая – счастье двух сердец, свежее, как первая любовь, крепкое и прочное – как любовь на закате дней.

Напротив этих двух лож – два неприметных персонажа, не имевших ни малейшего желания привлекать к себе внимание:

Жан Робер и г-жа де Маранд. Если когда-нибудь, читатели, вам доводилось провести в темной ложе два часа в обществе любимой женщины, заглядывая ей в глаза и слушая прекрасную музыку, если когда-нибудь, читательницы, вы, позабыв на два часа и о публике, и о целом свете, наслаждались в полной безопасности сокровищами души и разума, присущими вашему возлюбленному, тогда вы должны понять, как проходил вечер для нашего друга Жана Робера и г-жи де Маранд.

Скажем только, что среди оркестрантов один стоял, как пария, с философским видом набивая нос табаком, дабы утешить себя за одиночество и людскую неблагодарнось; г-н Жакаль, – и все актеры, сыгравшие главные роли в настоящей драме, будут представлены вниманию читателей.

Успех Кармелиты (или, вернее, Коломбы, потому что после памятного спектакля это имя так за нею и осталось) превзошел все надежды. Никогда Паста, Пиццарони, Менвьель, Каталани, Малибран, а в наши дни Гризи, Полина Виардо, Фреццолини, – никогда ни одна из этих великих певиц не слышала таких оваций.

Романс из последнего акта пришлось по требованию неистовой публики повторять трижды. Можно было подумать, что зрители не в силах покинуть зал. Голос Коломбы их буквально завораживал.

Ее вызывали десять раз. Мужчины кричали «браво», дамы бросали ей цветы и подарки.

Тысяча человек ждали у дверей, чтобы поздравить ее, увидеть поближе, коснуться, если возможно, края ее платья, им казалось, что эта красивая неулыбчивая девушка превращала неопределенное и не всегда понятное искусство музыки в нечто осязаемое, имеющее форму и цвет.

Среди тех, кто ожидал ее выхода, находился и старик Мюллер. Он плакал от радости. Она различила его в толпе и пошла прямо к нему, не обращая внимания на восторженные крики.

– Учитель! Вы мной довольны? – спросила она.

– Ты поешь музыку так, как ее диктует Бог и пишет Вебер, девочка моя, то есть безукоризненно! – снимая шляпу, отвечал старый учитель.

Эта простая и почтительная похвала старика, адресованная девушке, была отлично понята толпой: все сняли шляпы и поклонились певице, пока она мимо них проходила.