— До того дошло, что уж податься некуда, — сказал скорбно Андрей Горюн, сидевший босиком на бревне. — Земля вся выпахалась, как зола стала, речки повысохли, палки дров за двадцать верст нету.

— Может, переделяться? — нерешительно сказал подошедший в своей вечной зимней шапке и с палочкой Фома Коротенький.

— Сколько ни переделяйся, земля-то все та же.

— Хорошие места итить искать надо, больше тут нечего ждать, — сказал Степан, вытирая свернутой в комочек тряпочкой свои слезящиеся глаза.

— Тут хорошие места под боком, только руку протянуть, — озлобленно крикнул Захар.

И все невольно посмотрели на усадьбы, так как знали, что он про них говорит.

— Чужое добро, милый, ребром выпрет, — отозвался старик Тихон, — так-то.

Он стоял, опершись грудью на палку и смотрел куда-то вдаль. Весь белый, седой, в длинной рубахе и босиком, он был похож на святого, что рисуют на иконах.

— У нас, брат, не выпрет, ребра крепкие. Я вот амбар на его земле поставил, да еще горожу раскидаю к чертовой матери, — крикнул Захар, злобно сверкнув своим бельмом на кривом глазу.

— Ты амбарчик на каточках сделай, — сказал Сенька, — как дело плохо обернется, так жену со свояченицей запрег и перекатил от греха.

Некоторые машинально обернулись к Сеньке, но, увидев, что он, по обыкновению, балагурит, с досадой отвернулись.

— Только язык чесать и мастер, — проворчал Иван Никитич, хозяйственный аккуратный мужичок, который напряженно слушал Захара.

— Он и на отцовых похоронах оскаляться будет, — сказали недовольно сзади про Сеньку.

— Они уж из семи печей хлеб-то едят, — крикнул опять Захар.

— А у нас и одной топить нечем, — сказал Захар Алексеич, мужичок из беднейших, сидевший на завалинке опустив голову.

— Чтоб не жарко было… — вставил опять, не утерпев, Сенька.

— На нож полезу, а амбара ломать не дам; перекорежу все к черту! — кричал Захар с налившимися кровью глазами, сверкая своим бельмом. Все даже затихли, глядя на него.

— Верно, — крикнул кузнец, всегда первый присоединявшийся ко всякому смелому решению.

Позднее всех подошедший лавочник со счетами, в фартуке и с карандашом за ухом, остановился вне круга и некоторое время молча, прищурив глаз, смотрел на Захара и на всех, как бы желая дать им высказаться до конца и твердо зная про себя, что ему нужно здесь сказать.

Он отличался тем, что всегда имел неторопливый значительный вид и находчивость. Спокойно и ядовито резал на сходках, никого не щадя, даже своих друзей, — как будто не узнавая их, — когда выступал их противником. Знал всякие законы и употреблял такие слова, которых никогда не слышали и не знали, что они значат и что на них отвечать. Поэтому всегда озадаченно молчали, и он оставался победителем.

Все увидели, что лавочник пришел, и, поглядывая на него, ждали, что он скажет. Но он, не обращая ни на кого внимания, смахнув фартуком пыль, присел на бревно в стороне со своими счетами. Потом неожиданно встал и вошел в круг.

— Во всем надо поступать по пределу закона, — сказал лавочник строго и раздельно, но не повышая голоса, как бы зная, что он и так заставит всех слушать. — Это раз!.. — Он, держа счеты левой рукой около бока, правой отрубил в воздухе ладонью с растопыренными пальцами.

— …Потом надо еще знать планты и по ним доказать предел нарушения. Это два!.. — продолжал он, отрубив еще раз рукой, причем смотрел не на Захара, против которого выступал, а прямо в землю перед собой, стоя с несколько расставленными ногами. — А то ты выставил, как дурак, этот свой амбарчик, его на другой же день и сковырнут к чертовой матери, а самого по чугунке на казенный счет.

— За хорошими местами… — подсказал, подмигнув, Сенька.

Лавочник рассеянно, как полководец в пылу битвы, оглянулся на него и, как бы считая свой аргумент неопровержимым, отошел в сторону. Потом опять быстро повернулся к Захару, посмотрел на него и крикнул громче и тоном выше:

— Ты линию закона найди, вот тогда будешь действовать на основании, да давность опровергни! — кричал он, глядя на подвернувшегося Фому, а своим кривым пальцем тыкая в направлении Захара. — Он тебя одной давностью убить может.

Сказав это, лавочник под молчаливыми взглядами вышел из круга и сел на бревно.

Все нерешительно переглядывались. Возбуждение, загоревшееся было от слов Захара, показавшихся самой очевидностью, вдруг погасло.

— Так напорешься, что ой-ой… — сказал, как бы про себя, староста.

Все оглянулись на старосту.

— И не разберешь, что… — сказал чей-то голос.

Все молчали.

— Это тогда ну ее к черту, — сказал кузнец, всегда первым отпадавший от принятого решения, если результаты оказывались сомнительны.