— Они ничуть не хуже русских бездомных детей, фотографии которых я недавно видела в «Вечерней газете», — сказала Салка Валка, оскорбившись за своих приемышей.

Но Арнальдур, казалось, не был склонен вступать с ней в пререкания ни по поводу русских детей, ни по какому-либо другому поводу.

— Зачем ты взяла их? — спросил он.

— Не знаю. Я с их матерью читала одни и те же книги.

— Какие книги?

— Аугуста Бьярнасона и других, — ответила девушка. Он посмотрел па нее изумленно, не понимая хода ее мыслей, и девушка невольно добавила:

— Всегда, когда я вижу на берегу детей, мне кажется, что я вижу самое себя. Этот глупец Магнус, их отец, не хочет обращаться за помощью к приходу, пока вновь не женится. Он влюбился в одну старуху.

— Будь я на твоем месте, я бы послал их всех к дьяволу, — сказал Арнальдур, вновь устроившись на кухне, и принялся за еду. — Помогать индивиду — это чистейшая буржуазная сентиментальность и ханжество. Это значит подбавлять масла в огонь преисподней, говорит Эптон Синклер. Единственное, что имеет значение, — это общность людей, общественная идея. Ничто не может спасти людей, кроме революции, направленной против капиталистического ига.

— Как же ты рассчитываешь, что тебя, индивида, станут кормить?

— Не думай, что ты сделала мне большое одолжение. Я могу уплатить за еду.

— Наверное, деньгами, полученными из России? — спросила она, но он уже опустил руку в карман брюк и достал несколько монет. Он внимательно сосчитал их и положил на стол одну крону и восемьдесят семь эйриров.

— По-моему, это вполне подходящая цена за рыбу, которая, деликатно говоря, была не совсем хороша. Возвращаясь к прерванному разговору, я хочу сказать тебе, что, если даже сегодня буржуазная благотворительность принесет кому-нибудь помощь, завтра в беде окажется другой, потому что общественная система от благотворительности ничуть не улучшается. Тот порядок, который порождает нищету, остается неизменным. Нужда отнюдь не недостаток буржуазной благотворительности, а результат плохой организации общества.

— Я слышала, что «красные» в России не довольствуются тем, что сделали женщин общественной собственностью и убивают детей, они откапывают теперь могилы и камнями забрасывают трупы. Так что лучше убери свои деньги со стола, а не то я тебя быстро выставлю отсюда.

— Ты что, ничего, кроме «Вечерней газеты», не читаешь? — спросил он. — Или, может быть, ты спишь с Аунгантиром Богесеном?

— Прекрати!

— Я спрашивал тебя осенью о Стейнторе Стейнссоне, но ты ничего не ответила.

Она приблизилась к нему, пылая гневом, готовая наброситься на него и ударить, но воздержалась и только открыла рот, словно собираясь укусить. Потом она вздохнула и отвернулась; успокоившись, она сказала:

— Стейнтор значительно лучше тебя. Он такой же человек, как я, хоть он и бродяга. А ты — одна ходячая ученость. К тому же твоя ученость ничего не стоит. Когда же ты наконец будешь относиться к кому-нибудь по-человечески?

— Упаси меня бог от этого. В тот момент, когда я начну проявлять чувства, моя песенка спета. Я неотделим от массы. Я как птица…

— Тогда тебе лучше пойти на берег и кричать вместе с морскими ласточками.

— Тебе нужно чистить зубы, Салка. У тебя были бы красивые зубы.

Она в ответ только презрительно фыркнула.

— Вот ты спросила у меня, — начал он снова, — не из России ли у меня деньги? Ты совершенно правильно считаешь, что вопрос, откуда человек получает деньги, не является его частным делом, хотя в данном случае ты допускаешь ошибку, думая, что я получаю их из России. Деньги, что я дал тебе, — это остаток от двух крон, которые я взял взаймы у товарища из Силисфьорда и, очевидно, не смогу возвратить ему.

И он положил деньги обратно в карман.

— По правде говоря, за всю мою жизнь у меня никогда не было больше двух крон. Но поскольку я тебя хорошо знаю, я хотел бы в свою очередь задать тебе вопрос: что ты думаешь о деньгах, которые получаешь от Стейнтора? Уж не благодаря ли им ты сочла себя настолько сильной, что решила выступить против несчастных пролетариев здесь в поселке?

— Ты лжешь! — в бешенстве закричала девушка. Лицо и шея у нее покраснели от обиды и возмущения.

— Я лгу?

— Тебя следовало бы выгнать отсюда. Ты врываешься среди ночи и умоляешь накормить тебя. И это после того, что ты причинил мне и всем нам в союзе рыбаков. Ты сеешь смуту среди людей. Твоя наглость переходит все границы. Почему ты не оставишь нас в покое? Я всего-навсего индивид. Какое тебе дело до меня?

— Я научил тебя читать, Салка, ты забыла об этом?

— По-твоему, я тебе что-нибудь должна за это? Что ж, допустим, я получила наследство из Америки. Как знать, может быть, у меня такой же отец, как и у тебя.

— Возможно, я знаю о твоем отце столько же, сколько и ты, если не больше.

— Что ты знаешь о нем?

— Он умер много лет назад. Он был норвежским штурманом.

— Откуда тебе это известно? — спросила девушка, на этот раз примирительно.

— Я хорошо знаю своих людей. Это входит в мою работу агитатора. Так что не пытайся что-нибудь скрыть от меня.