Но вот мысли девушки стали путаться и превращаться в соленые мечты. Вдруг кто-то постучал в дверь. Она испуганно вздрогнула. Вначале она подумала, что кто-нибудь из подгулявших парней стукнул по окну, как бывало не раз. Но оказалось, что это был совершенно трезвый человек, он назвал ее по имени: в темноте она видела огонек его сигареты. Слава тебе господи, значит он не уехал.

— Что тебе нужно? — спросила она хрипло, подходя к окну. Что-то неладное случилось с ее крепкими коленями, они угрожающе задрожали.

— Открой, мне нужно поговорить с тобой.

Было раннее утро. Заря только занималась. Она натянула на себя брюки и свитер, зажгла свет в кухне, открыла дверь и нерешительно ответила на его приветствие. Но никогда, никогда она не чувствовала себя такой счастливой.

— Я голоден, — заявил он без обиняков.

— Разве ты не уехал? А я-то думала, что ты уехал.

— Нет. Можно мне войти?

— Ну конечно, — сказала она и засмеялась в глубине души. Возбужденная, испуганная, она бестолково повторяла:

— А я думала, ты уехал.

— Я ничего не ел сегодня, — сказал он. Она смотрела на него, и ей казалось невероятным, что это он приехал сюда окруженный людьми, чтобы сразиться с Богесеном и разбить его наголову.

— Почему ты не оставишь нас в покое? — спросила Салка.

Но он был слишком утомлен. Он опустился на стул и, сгорбившись и положив руки на колени, следил за голубым колечком дыма от сигареты. Потом он вздохнул.

— «Быть или не быть — вот в чем вопрос», — пробормотал он себе под нос монотонно, как пьяный. — Не знаю, читала ли ты это, — сказал он, не глядя на нее.

— Что? — спросила девушка, но он, по-видимому, не собирался объяснять ей. Девушка спросила:

— Почему же ты пришел ко мне? Почему ты не попросил поесть у кого-нибудь из своих друзей?

— Я устал, — ответил он.

— Нет ничего удивительного. Ввалиться сюда с целой оравой и безумствовать весь день напролет! Что мы тебе сделали?

— О, пожалуйста, прекрати, — взмолился он устало и угрюмо. — Капиталистическое общество с его вырождающейся неимущей толпой и разложившимся высшим классом отвратительно, и нечего тебе о нем рассуждать.

— Арнальдур, могу я задать тебе один вопрос? Скажи мне, чего ты хочешь добиться?

— Наложен запрет на всю рыбу Йохана Богесена. Он не имеет права вывозить ее, — сказал Арнальдур быстро и с вызовом посмотрел на девушку. — Осенью он не сможет вывезти ни единого плавника.

— Мне кажется, Арнальдур, ты не в своем уме.

Он ничего не ответил, а только опять попросил поесть. Так он и сидел, поникший, с опущенной головой, упершись локтями в колени и руками поддерживая запачканное, усталое лицо. Но он верил в другой мир и все время бормотал про себя какие-то иностранные стихи.

— Ты мне объясни, пожалуйста, Арнальдур. Как можем мы в нашем местечке жить при таких условиях? Уж не думаешь ли ты, что мы проживем этими бесконечными забастовками? Или, по-твоему, мы будем сыты танцами, страстными речами и песнями? Соленая рыба — вот на чем зиждется наша жизнь.

— Товарищ! — сказал он восторженно и в то же время печально. Он поднялся и хотел было подойти к ней, но снова сел на свое место. — Ты настоящий товарищ. Раньше бы тебе и в голову не пришло задать такой вопрос. Хочешь, я тебе расскажу, что такое коммунизм?

— Мне?! И ты думаешь, я стану слушать твою пустую болтовню? Нет уж, избавь, пожалуйста.

Она поставила перед ним кашу и холодную рыбу. Некоторое время он молча ел, а она смотрела на него.

— Ты хорошо представляешь себе Арнальдур, что нас ждет здесь?

— Национализация, коммунальное управление, — ответил он, не переставая жевать, не запинаясь, как по учебнику, машинально, не задумываясь над тем, что говорит.

— Неужто ты такой простачок, что веришь, будто какая-то коммуна сможет платить больше, чем Йохан Богесен?

— Что это за звуки? — спросил он.

— Это дети.

— Понятно. Значит, у тебя есть дети? Можно мне взглянуть на них?

Он поднялся, продолжая жевать, и пошел со свечкой в комнату, где спали дети. Приподнял одеяло. Дети лежали голые, по двое на каждой раскладушке: девочки — в одной, мальчики — в другой. Они крепко спали с растрепавшимися волосами и открытым ртом и были похожи на детей беженцев на какой-нибудь станции за границей, где прошла война.

— Рахит. Это от недостатка кальция.