Неизвестно, чем бы кончился визит Насти, но вдруг явился дежурный кавалергард из дворца с вопросом к больному:

– Государыня изволит знать: отчего вы не были вчера в Эрмитаже. Но вы можете не отвечать. Причина мне понятна.

Муж и жена удивились этому визиту, говорили о нем, несть числа было предположениям. Настя ушла, и Рибас раскрыл одну из принесенных ею книг. Это было «Сентиментальное путешествие» Лоренца Стерна. Он читал до тех пор, пока не закрыл последнюю страницу.

Через несколько дней еще слабый после болезни Рибас поспешил в Зимний. Секретарь Безбородко провел его в кабинет. Императрица сидела у окна, поглаживая голову сеттера, преданно смотревшего на ее величество.

– Наши птенцы растут, – сказала она. – Вы уже ознакомились с планами путешествия известного вам лица?

Бобринскому после окончания корпуса предстояло год странствовать по Российской империи, а потом для пополнения образования выехать заграницу: Варшава, Вена, Италия, Париж.

– По-моему, Иван Иванович составил отменный план, – ответил Рибас.

– Мы желаем, чтобы вы сопровождали известное вам лицо в путешествии, – сказала императрица.

«В этом и состоит причина моего вызова во дворец?» – разочарованно подумал Рибас. Однако, дни во время болезни убедили его в недобром отношении к нему Алексея, и господин полковник решился на шаг, который мог стоить ему немилости.

– Ваше величество, я искренне польщен, что вы вверяете мне того, о ком так сердечно заботитесь. Но обстоятельства таковы, что я почел бы благом для известного лица не быть с ним рядом во время путешествия.

– Отчего же? – недоуменно спросила Екатерина, и Рибас стал пространно говорить о том, что он опекает известное лицо много лет, что оперившимся птенцам в тягость видеть рядом тех, кто ранее наставлял и исправлял их ошибки. При достижении определенного возраста необходима смена лиц. О, как ее величество мудро поступила, когда при великом князе Павле Салтыков занял место Панина.

– Но я готов исполнить любую вашу волю, – закончил он.

– Вы говорили о путешествии с известным вам лицом? – нахмурилась мать.

– Нет, но…

– Так поговорите с ним.

Кивком головы она отпустила Рибаса.

Через несколько дней он спросил у Бобринского: как тот отнесется к тому, если они отправятся в путешествие вместе? Алексей задумался и ничего не ответил. Конечно же, пойти против воли Екатерины – поступок чрезвычайный, но предстоящий вояж с Алексеем сулил непредсказуемые повороты и осложнения. Правда, возможность побывать в Италии – соблазн великий, ехать же куда бы ни было с сыном царицы, который тебя крайне невзлюбил – уж это избави бог. К тому же скрытный и молчаливый кадет вдруг проявил такую неуемную страсть к карточной игре, что даже господин полковник диву давался. В лейб-гвардейских казармах Алексей проиграл шесть тысяч и не смог расплатиться. При этом был Ливио – подопечный Рибаса в масонской ложе. Он и явился, чтобы передать претензии выигравшего гвардейца. На первый случай Рибас вручил ему пятьсот рублей и сказал, что карточный долг будет покрыт взносами таких же сумм. Это было против правил, но гвардеец согласился. Денежные подарки императрицы сыну вскоре избавили неудачливого игрока от постыдного долга.

В мае, после нашумевшего пожара на Садовой, когда там сгорел рынок, лейб-гвардии поручик Алексей Бобринский вместе с тремя выпускниками Шляхетского корпуса, профессором Озерцковским, полковником Бушуевым и слугами уезжал в Москву. Накануне, обливаясь слезами, он простился с матерью. У дома Бецкого стояли три экипажа. Забыв об обидах, Алексей целовался с Настей. Когда Рибас обнял поручика, то вдруг ощутил, что это прощание надолго, если не навсегда, и пожалел, что не уезжает с ним: как бы там ни было, но за эти годы Бобринский стал частью его жизни и частью не малой.

Алексей уезжал, лишившись сразу двух отцов. Отец названный – Григорий Шкурин, тот самый, что споспешествовал скрыть рождение сына императрицы, умер. А истинный отец – Григорий Орлов сошел с ума. Его братья, чье богатство оценивалось в семнадцать миллионов и в сотню тысяч крепостных, увезли его от петербургских пересудов в Москву.

Рибас помог Насте переехать с детьми в Царское село. Бецкий был занят хлопотами по изготовлению памятных медалей к двадцатилетию восшествия Екатерины на престол, к долгожданному открытию памятника Петру Великому и к юбилею коронации императрицы. Праздники грянули со всей российской роскошью и размахом. Рибас написал о них Бобринскому, но ответа не получил.

Фейерверки, балы, гулянья, зажаренный бык на деревянной горе, осаждаемый чернью, фонтаны с вином, повышения в чинах, щедрые награды – все это было знакомо. Но в юбилейные дни императорские милости не коснулись его, о чем Настя не преминула сказать:

– Если бы ты поехал с Алексеем, в Москве тебя настигло бы известие о производстве в бригадиры.

Но медаль Рибас все-таки получил, когда по Исакиевскому мосту вместе с кадетами перешел Неву и остановился на площади, где предстояло торжественное открытие монумента. С двух часов пополудни сюда стекались войска. Августовский день был пасмурен, с Невы тянуло туманом. Со свитой прибыл Потемкин. Его офицеры выстраивали преображенцев у спеленутой белым полотном статуи. Кадетские офицеры томились от вынужденного безделья и выспрашивали у осведомленного Рибаса:

– Во сколько же обошелся памятник?

– Он стоил императрице более, чем четыреста тысяч, – отвечал Рибас, припоминая, что накануне Бецкий сокрушался, что один Фальконе получил за памятник около ста тысяч.

– А где же скульптор?

Фальконе, к радости Бецкого, уехал из Петербурга четыре года назад. К радости – потому что Ивану Ивановичу весьма не нравилась работа скульптора. Фальконе хотел простоты, Бецкий – аллегории, ссылаясь на то, что Петр предпочитал аллегорические композиции. На площадь вышли измайловский, бомбардирский, второй артиллерийский полки. В рядах последнего Рибас увидел Эммануила. Брат не был у него все лето. Очевидно, и ему стало известно об отношениях полковника и Давиа.