Настя и Рибас остановились в пяти шагах от Екатерины, Бецкий вышел вперед.

– Капитан настаивает на том, чтобы все-таки превратить мою любимую бэби в русалку, – сказала с улыбкой императрица.

– Его благословил на этот подвиг Посейдон, – развел руками генерал.

– Ну, что же, если не обошлись без мифологии, брак должен быть удачным. – Она посмотрела на засверкавший в ее руках самоцвет. – Вы, капитан, решили шлифовать свои достоинства на поприще воспитания моих кадет?

– Укажите мне любую службу и я буду счастлив исполнять ее, – отвечал жених.

– Иван Иванович читал мне ваш перевод из книг аббата Гальяни. Что вы скажете о его трудах?

После неожиданного вопроса Рибасу пришлось напрячь память. Наконец, он сказал:

– На мой взгляд, ваше величество, главная мысль аббата состоит в том, что дух человеческий не только испытывается превратностями жизни, но и представляет собой самостоятельную субстанцию, независящую ни от каких жизненных реалий.

– Что вы знаете о Гальяни?

– Только то, что он состоял советником коммерческого суда. Правда, мой отец написал мне об одном анекдоте. Гальяни был во Франции и говорил по-французски, вставляя итальянские слова. Одна дама возмутилась этому и поправила его. Гальяни сказал: «Вся Европа говорит на обнищавшем французском языке. А я подаю ему милостыню».

Екатерина улыбнулась, слегка выпятив губы, и стало заметно, что ее открытое миловидное лицо портит чересчур маленький рот. Рибас продолжил:

– Мне кажется, ваше величество, достойным внимания тезис Гальяни: увидеть в одной судьбе историю человеческого рода.

– Да, – согласилось ее величество. – И за примерами недалеко ходить.

Скорее всего, она имела в виду собственную персону, но другой пример в облике сына незванно явился пред ее очи. За ним следовал встревоженный опекун-воспитатель Салтыков.

– Ах, я просил, как я просил… – задыхаясь от волнения и капризно кривя губы, сказал Павел.

– Что такое, мой друг? – удивилась мать.

– Я просил не отсылать в армию капитана конного полка Лезье.

– Но он непристойно вел себя в последнее время.

– У меня бы он исправился.

– Готовится летняя кампания, мой друг. А офицеров в армии большая нехватка.

– Он отличный наездник. Я наметил его в командиры моей конной роты. Я просил за него.

– Ну, хорошо, – уступила мать. – Я велю вернуть его.

Слепой случай дал Рибасу шанс, и он тотчас решил воспользоваться им:

– Ваше величество, если в армии не хватает офицеров, я готов служить, если это будет угодно вашей милости.

Павел взглянул на Рибаса, кивнул матери и удалился вместе с Салтыковым из галереи. Екатерина посмотрела на Бецкого. Тот молчал.

– А что скажет невеста? – спросила императрица.

– Как вам будет угодно, ваше величество, – отвечала невеста дрогнувшим голосом.

– Бэби, я даю тебе разрешение на этот брак, – резюмировала императрица. – Но свадьба все одно будет не раньше лета. Поэтому вас, капитан, я посылаю в армию.

Но еще тридцать пять дней Рибас числился по кадетскому корпусу, а в конце марта был назначен в армию фельдмаршала Румянцева волонтером. Петруччо Кирьяков, отправляющийся на юг с обозом солдатских кафтанов и сапог, весьма обрадовался такому попутчику.

Через Новгород и Смоленск, оставив в стороне Москву и Киев, обоз Кирьякова за месяц пути достиг начала великих степей. Запаслись водой. Кирьяков перекрестился:

– Дай бог, чтобы никто не встретился на пути.

На протяжении трехсот верст до самого Буга наткнулись всего лишь на несколько ветхих лачуг, в которых не было ни воды, ни еды и никаких удобств, кроме водки.

За Бугом стали попадаться провиантские команды, состоявшие из оборванных и голодных солдат. В разговорах с офицерами выяснялось, что армия Румянцева в кампанию 1774 года способна лишь обороняться. В самом деле: как только зимнее затишье кончилось и войска вылезли из хат, мазанок, землянок, траншейных нор, вид российского воинства был ужасен. И обносились, и изголодались. Но из Петербурга скакали курьеры Военного Совета с фантастическими предписаниями: переправиться через Дунай, идти на Варну, овладеть Балканами. Фельдмаршал Румянцев отвечал: «Выступить армия может, но разве что в полной наготе».

Скот, полковые лошади от зимней бескормицы пали количеством неисчислимым. Подвоз продовольствия был дальним. Да и откуда подвозить? Складские магазины истощились. Рассчитывали пополнить запасы на польской территории, которая после раздела Речи Посполитой стала российской, но не тут-то было. Не только паны, но и крестьяне бежали в австрийскую часть Польши подальше от военных тягот. Австрийский правительственный кабинет распорядился беженцев встречать хорошо и даже платить им в день семь крейцеров.