– Нет, только за то, что его полюбила другая.

– Кто вы, знаток мифов?

– Иосиф Паскуале Доминик де Рибас, неаполитанец, к вашим услугам. В Италии меня называют Джузеппе. В Испании – Хозе. Не знаю, как меня стали бы называть в Шотландии, куда я ехал к родственникам, но случайно оказался здесь, чтобы вы дали мне имя.

– Будьте Иосифом.

– Почему?

– Вам не повредит, если вы станете прекрасным.

– Если мои усилия окупятся, я готов на этот тяжкий труд.

– Тогда прекрасным вам не стать никогда.

– Отчего же?

– Тяжкий труд портит лицо.

«Ничего не скажешь – у нее отточенный язычок. Она не только хороша, но быстра умом. У нее миниатюрная фигурка, а переливающееся темно-зеленое платье, расшитое белыми кувшинками, говорит о вкусе. Может быть, только черные зрачки слегка раскосых глаз чересчур остры, как и ее язычок, но она чертовски обольстительна…» Он внимательно присмотрелся к выражению ее лица и как-то сразу понял, что она читает его мысли и довольна произведенным впечатлением. Рибас, нареченный Иосифом, решил продолжить начатый разговор:

– Но тяжкие труды, когда они в удовольствие, преображают и в лучшую сторону.

– Истинный труд требует самоотречения, – парировала она.

– Самоотречение – христианская добродетель, – напомнил он.

– И вы найдете в нем удовольствие?

– Пока я с удовольствием констатирую, что аскетизм вы не жалуете, – сказал, улыбнувшись, Рибас.

– Да, но не как Монтень.

– Мишель Монтень призывал жить согласно природе.

– Природе и разуму, – уточнила она.

«Умна, легка в танце, естественна… Мне выпала удача танцевать с богиней», – восхищался в мыслях счастливый Иосиф. Но котильон кончился.

– Проводите меня к моей компаньонке, – попросила богиня.

– К какой именно?

– Глори, – отвечал богиня, чему-то улыбнувшись. – Она сидела рядом со мной.

Но когда они подходили к Глори, Рибас увидел, что с ней говорит Виктор, и задержал свою даму.

– По-моему, мы можем помешать Глори.

– Да, – согласилась богиня. – Пусть поговорит. Ей всего шестнадцать, она воспитанница Смольного. Присутствуя так поздно на этом балу, нарушает все правила благочинных учениц.

– Если вы покровительствуете ей, у нее все будет в порядке. Меня огорчает только одно: я не знаю вашего имени.

– В наше время – это святотатство. Меня зовут Анастази, Настя, Анастасия, Бэби и Биби.

– Я выбираю первое имя. Кто вы, Анастази?

– Сегодня? – она спросила серьезно.

Он подумал и сказал:

– Если было вчера и будет завтра, то ограничимся сегодняшним вечером.

– Сегодня я черкешенка.

– Прекрасно. Но как мне расценить это?

– Отправляйтесь на Азов, откуда я родом, там живут черкесы, я – их княжна.

– Кем же вы были вчера?

– Монахиней из Вены.

– А позавчера?

– Парижской актрисой.

– Кем вы будете завтра?

– Десятой и младшей дочерью бедного петербургского художника.

– Вашему воображению нельзя завидовать – оно совершенно, – проговорил восхищенный неаполитанец.

– Виктор – ваш друг? – спросила Анастази, поглядывая в сторону Глори.

– Смею надеяться, да. Мы вместе приехали из Италии.

– Я заметила, он очень меланхоличен.

– Вы наблюдательны. Впрочем, «Анатомия меланхолии» наверняка вам известна.

– В свое время я была без ума от Бертона. Правда, его сравнение жизни с театром не назовешь оригинальным. Но он пошел дальше, когда заявил, что в этом спектакле жизни участвуют одни безумцы, а движет ими вселенская глупость.

– Но прав ли он, что укрылся от вселенского зла и фанатизма только в меланхолии? – спросил Рибас. – На мой взгляд, возможностей проявить свой ироничный скепсис гораздо больше.

– Ну что же, – сказала она благожелательно и серьезно, – и вы заинтересовали меня.

Подбежала сияющая Глори, Анастази объявила, что они не останутся на ужин и уезжают. Рибас проводил дам до кареты, помог подняться в нее, но спрашивать, как это было бы уместно в обычном флирте: когда же буду иметь счастье снова видеть вас, где, на каком балу – не стал, лишь поклонился, и тройка умчала богиню и ее компаньонку.

Ощущая легкое головокружение, Джузеппе вернулся в нарышкинский дом и отыскал графа Андрея к тому времени, когда гостей приглашали пожаловать к столу.

– Вам сегодня повезло больше, чем мне, – сказал неотразимый красавец-граф. – Мне пришлось петь, вам – танцевать.