Где Орлов видел этот широкий узкогубый рот, этот обвислый нос?

– У его величества дела, – сказала Каролина подчеркнуто серьезно. – Он готовится к отъезду в Амальфи.

И только тут Орлов узнал в офицере короля, остолбенел, но, припомнив давние рассказы о его величестве, решил его не узнавать.

– Разве я не попрощаюсь с королем? – спросил он. – У меня к нему есть просьба.

– Я с удовольствием передам ему вашу просьбу! – воскликнул «офицер».

– Дело – пустяк, – сказал Орлов. – В походе против турок участвовал офицер его величества волонтер Рибас. Его поведение в бою было достойным, и я повысил бы его в чине, но он состоит на службе неаполитанского короля.

«Офицер» заверил, что обо всем сообщит королю и скрылся за боковой дверью. Каролина проводила Орлова в зал приемов и, проходя анфиладами комнат, опускала голову и зажимала смеющийся рот рукой. Она простилась с генералом, и уже на лестнице он услыхал ее далекий звонкий хохот.

Конечно, Рибас был благодарен Орлову, но с досадой, может быть, преждевременной, думал о том, насколько он ничего не значит при неаполитанском дворе, если Каролина не обратила внимания на то, что он нарушил ее запрет.

Неаполь не понравился Орлову и даже сокровища Портичи не вызвали его интереса. В Портичи они встретили старого знакомца Прокопия Акинфовича с женой, приехавших в Неаполь неделю назад. Прокопий Акинфович уже не говорил о ссудных кассах, а его жена взяла Рибас а под руку и заговорила о поразивших ее неаполитанских нравах:

– Здесь, если обмануты, то хвастают этим, как будто что-то выиграли! Я купила кусок лавы из погибшей Помпеи. Мне сказали, что на ней отпечаток лица женщины – несчастной жертвы извержения Везувия! Но все это оказалось обманом. Люди приходили в гостиницу, где мы остановились, и гадали, насколько я буду в восторге от такого обмана! Неаполитанцы – жестокие веселые дети. Среди них есть великие люди, но это певцы-кастраты! Правда ли, что здесь торгуют женщинами?

Это было правдой. Но Рибас не стал говорить, что безнравственным промыслом занимаются иногда и матери, и братья, и отцы тех, кого они продают. Пол в музейных кабинетах Портичи был выложен мозаикой, добытой из раскопок Геркуланума. Кабинет героев соседствовал с кабинетом поварских инструментов.

– Сеньора, – сказал Рибас, – вы видите эту слезохранительницу?

При виде небольшой стеклянной чашки, в которую во времена оно несчастные собирали свои слезы, даже Орлов остановился и покачал головой.

– Уверяю вас, сеньора, если бы этот старый обычай собирать и хранить слезы дошел до наших дней, Неаполю грозило бы наводнение.

– Поехали-ка в бани, – сказал Орлов Прокопию Акинфовичу.

Карета вылетела из грота и запрыгала по ухабам вдоль полей. Везувий утопал в облаках. На одном из его склонов, где когда-то было устье льющейся из вулкана магмы, мирно росли тополя и раскинулось озерцо Аньяно. Рядом и располагались Сен-Жерменские серные бани. Каменное здание было поставлено над расщелиной, из которой шел серный пар. Офицер принял от Орлова епанчу-накидку, хозяин и слуги забегали, и великан в мундире со звездами вошел внутрь. Может, когда-то бани и были облицованы мрамором, но теперь на стенах грязно ржавела сера, тухлый запах был противен до спазм.

– На живодерне и то лучше пахнет, – сказал Прокопий Акинфович, раздеваясь вместе с Орловым до исподнего. Им вручили песочные часы. Прокопий Акинфович перекрестился и опасливо шагнул за генералом в дымящийся жаркий ад. Но уже через минуту голый Орлов выпрыгнул в предбанник, заорал: «Воды!», не дождавшись, вышиб лбом дверь, гигантскими прыжками достиг берега озера и кинулся в него – сотни птиц взметнулись в небо, а склоны Везувия и озеро Аньяно огласились такими проклятиями и ругательствами, какие эта неаполитанская местность не слыхала никогда. Рибас снова подивился натуре Орлова: в ней уживался – надменный решительный генерал и прежний бесшабашный Алехо. Прокопий Акинфович все еще не появлялся из дымящегося чрева, и за ним, как в жаркий крепостной приступ, ринулся кучер, вынес потного, хватавшего ртом воздух миллионера. Потом выяснилось, что хозяин, ошеломленный знатными посетителями, забыл дать Орлову сабо, и тот едва не сжег ступни ног. Одеваясь, Алехо сказал, что Данте наверняка тут парился и притерпелся, раз написал такие длинные вирши.

Когда Рибас вошел в отчий дом, слуги несли следом турецкий ковер, подарок волонтеров-греков. Двенадцатилетний Эммануил не преминул на нем порезвиться, рассматривал мечети и купола, вытканные по желтому полю ковра. Джузеппе подарил ему турецкую саблю с костяной рукояткой. Пятилетний Андре бегал по ковру в зеленой чалме с серебряной брошью. А из детской принесли и показали волонтеру еще одного брата – Феличе, родившегося в отсутствие Джузеппе. Мать, обняв сына при встрече, держала Феличе на руках и с неодобрением наблюдала за происходящим. Перед тем, как сын с Доном Михаилом ушли в кабинет, сказала:

– Завтра ты пойдешь со мной к утренней мессе.

Отец выглядел мрачным и озабоченным настолько, что на нем лица не было.

– Мне передали, что король распорядился присвоить тебе чин майора, – сказал он. Рибас рассмеялся: он не знал этой новости.

– Почему же ты не рад? – спросил он отца, а тот молча бросил на стол черный платок, обшитый красной ниткой. На платке был срезан один из углов. Рибас прекрасно знал, что это значит. Итак, Ризелли, а кроме них было некому, объявляли ему вендетту.