— Такой противник должен умереть как мужчина, — заявляет он. — Возьми меч, я разрешаю.

За его спиной Жанна делает пару осторожных шагов, зажатый в руке кинжал она завела за спину.

— Спокойно, женщина, — кидает тот пленнице. — Стой, где стоишь, и тогда твой освободитель умрет быстро. Иначе…

— Не убивай его, — быстро говорит девушка. — Клянусь, я не буду пытаться убежать, только оставь его в живых!

— Ты и так никуда не денешься, — фыркает англичанин. — Сейчас я закончу с этим французом, и мы отправимся дальше.

Пользуясь мгновением, я поднимаю с залитой кровью поляны чей-то меч. Он непривычно тяжел, моя рука опускается под его весом, побелевшие пальцы вот-вот разожмутся, выпуская рукоять. Переждав приступ головокружения я открываю глаза и вижу самое настоящее чудо: за спиной ухмыляющегося англичанина медленно встает Гектор. Глаза его расширены от боли, в животе и левом боку зияют кровоточащие раны, но в руке рыцаря крепко зажат меч. С громким криком я вскидываю клинок, и тут с лица британца пропадает улыбка превосходства.

Распахнув глаза, он в изумлении глядит на окровавленное лезвие, что вырастает из груди. Рот его распахивается, но вместо слов оттуда хлещет поток крови. С каким-то странным всхлипом англичанин начинает заваливаться набок, и наконец с грохотом рушится на землю. Мгновение я гляжу прямо в глаза Гектору, и тут поляна подпрыгивает и мягко бьет меня по голове.

Очнулся я оттого, что в лицо мне плеснули водой. Едва я открыл глаза, как к моим губам поднесли фляжку. Машинально я сделал глоток, поперхнулся, и окончательно пришел в себя. Голова моя лежала на коленях у Жанны, и это было самое прекрасное место на свете.

— Пить, — прошептал я, и девушка вновь поднесла фляжку.

Я сделал несколько жадных глотков.

— Спасибо, — сказал я и попытался мужественно улыбнуться. Получилось не очень, мне хотелось спать, да и голова сильно кружилась.

— Очнись, Робер, — строго сказала Жанна. — Он хочет с тобой поговорить.

— Кто?

— Твой друг. Он умирает. Я перевязала его, как смогла, но это не поможет.

— Что значит умирает? — вскинул я брови.

И тут вспомнил бой.

— Сколько я вот так валялся?

— Недолго.

— Помоги мне сесть, — попросил я.

Опираясь на ее руку я сел, а затем и встал. Двигался я медленно и осторожно, словно был сделан из хрупкого стекла. Пошатываясь я огляделся. Уже совсем рассвело, и в свете утреннего солнца поляна напоминала то ли место для забоя скота, то ли кадр из фильма ужасов. Крови из убитых натекло столько, что вся она не сумела впитаться, и земля под ногами противно чавкала.

Я кивнул на убитых:

— Живые остались?

Жанна молча покачала головой.

— Хорошо, — произнес я тихо.

Я подошел к лежащему на земле рыцарю, стараясь не наступать на погибших, и, опустившись на колени, сказал:

— Здравствуй, Гектор.

Он медленно открыл глаза.

— Дай-ка посмотрю, — я осторожно снял повязки.

Странно, что Гектор до сих пор был жив. Под его телом натекла огромная лужа крови, а сквозь рану в животе можно было разглядеть поврежденные внутренности. Даже попади он в операционную, у него не было бы шансов, а уж в лесу…

— Все будет хорошо, — уронил я, пряча глаза. — Ты выживешь.

Он усмехнулся, по крайней мере бескровные губы на пепельно-сером лице шевельнулись.

— Я был не прав, — прошептал он.

— Что?

— Сначала я надеялся, что бургундцы дадут свободу моей Фландрии, потом я думал, что нам помогут англичане. Я ошибался, они нас попросту использовали. Помнишь, как мы спорили? Ты был прав, на чужой крови не построить своего счастья.

Я молча сжал его руку. Что я мог сказать умирающему?

— Я творил много зла, — с усилием выдохнул Гектор. — Но под конец я попытался сделать хоть что-то… что-то.

Помолчав, он прохрипел:

— За здравствует золотой лев Фландрии! — и закашлялся, поперхнувшись кровью.

— Тебе вредно говорить, — сказал я перехваченным голосом. — Но ты можешь слушать. Так вот, Гектор де Савез, Бургундский Лис и фландрийский дворянин. Единственный мой друг в этом безумном мире. Сегодня ты сделал для меня столько, сколько никто не делал. Ты…

— Робер, — прошептала незаметно подошедшая Жанна. — Он умер.

— Нет, — стиснул я кулаки, — он не мог умереть. Только не сейчас!