Мы сидим с ним под молодой раскидистой яблоней. Трава поддеревом мягка и запашиста. Порхают капустницы, трещат кузнечики.

В небе неподвижно стоят два облака.

Вёдро.

Гришка прислонился спиной к стволу яблони, расчесывает пятерней посекшийся чуб, в котором просматривается седина.

— Я-то думал, — глядя на облако, начинает свой рассказ Гришка, — что в жизни нужно поступать как в драке: безоглядно, нахально. И за спиной всегда поддержка — братья. Ты вот рассудительно поступил: ремеслуха, завод, вечерняя школа… Другие наши одноклассники после семилетки тоже время зря не теряли: кто в Курске устроился, кто-то на Возах, кто дальше учиться пошел. А я? А я не хотел ни работать, ни учиться. Вольным казаком решил пожить, отдохнуть год-другой. Мать, помню, ворчала: «Как тебе, обормот, не совестно на моей шее сидеть?» Я отшучивался: «Вот погуляю, сил наберусь, тогда воз золота заработаю, за все с тобой расплачусь». Мать только зло сплевывала: «Подавись ты своим золотом, мне сейчас копейка нужна».

Братья и сестры потихоньку-помаленьку разъехались. Женились, выходили замуж. Женился после армии и Андрюха. Этот никуда не поехал. Сначала у тещи жил, а потом построился.

А я в гулянки ударился. У местных парней вроде атамана был. Собираю их под вечер: «Куда нынче пойдем? В Болотное? Или в Нижнемалиново? В Болотное? Готовсь».

Берем с собой простенькое оружие — кистени, велосипедные цепи и все такое прочее (ножи никогда не брали — не люблю поножовщину), — выпиваем для смелости и — на танцы в Болотное. Приходим в клуб. Нас пять-шесть человек. Ихних — более тридцати. Из-за чепухи задираемся, затеваем потасовку, и тогда я вытаскиваю цепь. Но пускал ее в дело редко. Больше действовал ногами и кулаком. Представь себе, эти тридцать человек разбегались кто куда. Мы — на седьмом небе. Все девчонки наши, выбирай любую.

Вот так я денечки и проводил. А вы, едри его в корень, в это время учились да профессии осваивали. Но тогда я не завидовал вам.

Ну и — по секрету. Хотя какой тут секрет? Вся деревня об этом знает. Свожжался я тогда с Фросей Горловой. Лет на двадцать была она старше меня. Приветила меня, самогоном угощала и прочее.

Это к слову. Это в моей жизни ничего не испортило.

Жил, в общем, кум королю. И как-то, когда с одним дружком три малокалиберные винтовки и тысячу патронов в школе стащил, участковый наш вызвал меня и говорит: «Знаю, Серебряков, про твои художества на танцах, но никак руки до тебя не доходят. Но дойдут, предупреждаю. Дальше: или винтовки сегодня сам принесешь, или я возбуждаю уголовное дело». Смекнул я, что тут пахнет керосином, и говорю: «Винтовки верну, только половину патронов мы уже расстреляли».

Конечно, я бы мог и не признаваться, мог бы винтовки понадежнее упрятать, только не было у меня уверенности в дружке: а вдруг продаст? И тогда… — Гришка перекрестил указательные и средние пальцы, — тогда — решетка. А помощи, защиты — никакой: братья разлетелись. Да и чем они тут помогли бы? Тут — не драка-игра, а судебное дело.

Спасибо Поныровскому военкомату, прекратил он мое атаманство и послал в Курск, в автошколу.

И через шесть месяцев меня забрали в армию.

Служил шофером три года — день в день, даже немножко больше.

В армии повзрослел, остепенился, хотя иногда и показывал свой нрав. Но однажды, скажу по секрету тебе, ребята мне так наподдавали, что я чуть жив остался. Зарекся с тех пор драться. И слово, ей-богу, держу. По мелочам случалось, а больших стычек избегаю: жить хочу.

Так вот. Познакомился я в армии по переписке с девушкой Галей из Качканара. Это в Свердловской области. На фотографии она смазливая, в письмах — нежная, деловая. Чего бы, думаю, не поджениться на ней? Тем более, живет с матерью в двухкомнатной квартире, не возражает против моего приезда.

Была не была, я человек решительный. Да и романтики захотелось: мало чего я видел, а мир такой огромный.

Приехал. Поселился у нее. Она — пионервожатая в школе, я устроился шофером.

Живем нормально, через пару месяцев расписались.

Жили мы в двухквартирном доме. Огородик пять соток, смородина и прочее. Год вытерпел. Не по мне это — копать картошку, грядки поливать, навоз доставать, хоть и в деревне родился. «Давай, — говорю однажды Галине, — уедем от этой скуки». — «Куда?» — «В Нижний Тагил, — говорю, — рядом. Там у меня армейский товарищ живет, приглашал, если мне здесь не понравится». Галина — в слезы: «У нас ведь двухмесячный сын…»

«А, — говорю я тогда, — не люблю людей осторожных и нерешительных. Не хочешь — поеду один».

«Поезжай, раз так, — соглашается Галина, — а как обживешься, заберешь и нас».

Заявился я в Нижний Тагил, устроился слесарем-наладчиком на металлургический комбинат. Дали мне общежитие, поставили в очередь на квартиру.

Хорошо после Качканара жилось! Ни забот тебе никаких, ни тревог, ни грядок, ни навоза. Пошлешь жене тридцатку — остальные трать как твоей душе угодно. Хочешь — пропей за день-два, хочешь — в чулок складывай. Я с чулком не связывался, всю зарплату пускал на удовольствие.

Четыре года прошли как один день. В Качканар не тянуло (у нас с тещей к тому же были нелады), а стало тянуть немножко на родину, в Хорошаевку. Вспомнил Фросю Горлову, ее угощения… Мать вспомнил — одна она жила. Очередь на квартиру была еще далеко, и я подал заявление на расчет.

Вернулся, значит. Встретил меня председатель Бирюков — он и нынче у нас — и говорит: «Хорошо, что вернулся, нам шоферы нужны». — «Какую машину даете?» — спрашиваю. «Пока, — говорит, — сядешь на пожарную, а как получим новую, дадим ее».