Хватит — так хватит! Сказано — сделано.

И вот через тринадцать лет я нежданно-негаданно появляюсь в Хорошаевке.

А что я вижу?

Хата наша заколочена, двери и окна покосились, крыша местами провалилась. Усадьба не пашется, не засевается, вся заросла бурьяном.

Иду к брату, к Андрюхе. И что он мне заявляет? «Я, — говорит, — поклялся у гроба матери не подавать тебе руки. Сходи, — говорит, — сначала на кладбище, попроси у матери прощения, тогда, может, я впущу тебя на порог».

Мне такой прием не понравился. Делать было нечего, я — за чемодан и к Фросе Горловой.

Приняла меня как родного. Постарела совсем, поседела — седьмой десяток ей. Пожурила, что не писал. Рассказала, как мать хоронили, сколько народу было.

Ну и прочие деревенские новости.

«Кто председатель?» — спрашиваю. «Он же, Бирюков. Его сам черт не спихнет».

Как и в прошлый раз, иду на поклон к Бирюкову: «Возьмете?» — «Шофером — нет. Есть одно местечко — как раз для мужика». — «Куда?» — «На молочную ферму, ночным сторожем. Девяносто рублей в месяц плюс по пятьдесят копеек за каждого теленка во время отела». — «Идет».

Надо было утрясать вопрос с жильем. От людей узнаю, что Людка Дамаева тоже вышла замуж за шабашника. Вот тебе на: моих детей чужие дяди воспитывают, я же кормить чужих забоялся.

А язва побаливает все чаще.

И тогда я тайно от Андрюхи взял у его жены адрес своей любимой сестры Светки и пишу ей в Ригу письмо: «Пришли срочно пятьсот рублей, заработаю — верну».

Деньги мне зачем понадобились? Как раз бабка Дуня, — Гришка кивнул в сторону хаты, в которой теперь жил, — продавала свои хоромы. Сама она к дочери в Курск перебиралась. Ну, я и сторговался с ней. Сторговаться сторговался, а денег — ни шиша, когда они еще появятся! А у Светки деньги должны водиться, она в рыболовном флоте уже лет пятнадцать работает.

Сообщил я ей и про свою язву, чтобы разжалобить, — это уж между нами.

Вскоре получаю телеграмму: «Срочно приезжай, подлечишься, о деньгах не беспокойся».

Меня отпускают на три недели, и я еду в Ригу. Приезжаю и не узнаю Светку. Молодица, хоть сейчас под венец, а на восемь лет старше меня. Все пальцы в золоте да в камнях, квартира ломится от хрусталя. А я через столько лет явился — в стареньком костюме за шестьдесят восемь рублей и в дешевых туфлях со стоптанными каблуками. Нищий — и только! — рядом с сестрой.

Устроила, значит, Светка через своего знакомого врача мне место в больнице. Лечился я добросовестно, режим не нарушал и все такое прочее.

Подремонтировался малость. Дала мне Светка сколько нужно денег, на дорогу дала, и тронулся я в обратный путь. Ехал — радовался: язва не болит, хата, считай, теперь моя. Заведу себе хозяйство, огород засажу. Заживу теперь по-новому, всем на зависть в Хорошаевке. Вы еще, дорогие земляки, увидите, какой хозяин Гришка Серебряков!

А с Андрюхой здороваться не буду, раз он такой злопамятный.

Привез, кстати, от Светки увеличенную фотографию матери — над кроватью сейчас висит. Так что уж не совсем я бродяга или блудный какой.

Вот так и живу — уже полтора года…

А теперь пойдем посмотрим мое поместье.

Мне, честно говоря, не очень хотелось идти в Гришкин огород, времени просто не было, но он умоляюще посмотрел на меня, взял под локоть; и я понял, что огород составляет предмет его особой гордости.

В огород сквозь полуметровые заросли лебеды, осота, крапивы, чернобыльника, лопуха, конского щавеля, хлопушки и другой сорной травы вела еле заметная тропинка. Проходя мимо хаты, я не удержался и вырвал с корнем роскошный куст лебеды, что рос на завалинке. Гришка, шедший впереди, заметил это:

— Зря ты вырвал. Я ведь специально траву с завалинки не убираю, иначе куры ее до фундамента разгребут.

— А зачем тебе вообще нужны эти заросли? — кивнул я на бурьян.

— Да все руки не доходят. Вот сарай начал строить. — Гришка показал на жиденькие стропила. — Два погреба были — оба завалились. Скоро осень, куда картошку девать не знаю. Одному мне всю работу не осилить: и не успею, и тяжело — язва опять пошаливает. Так что не до бурьяна.

Вышли к огороду. Тут буйно цвела фиолетовыми и белыми цветами картошка. Гришка сказал:

— Посадил позже всех в деревне. У соседей только начинает зацветать, а у меня уже вовсю цветет. И колорадских жуков нету. Я их дустом…

— Чем?

— Дустом. У колхозного кладовщика за пол-литра хоть тонну бери.

— Так нельзя же дустом! — чуть не вскрикнул я. — Отравишься.

— Я, что ли, один им пользуюсь? — успокоил меня Гришка.

— А вот там, за картошкой, что у тебя? — показал я на новые заросли сорняков.

— Тоже картошка. Но ту я окучить не успел. Да мне и этой хватит.