— Подставит тебя? — подсказал я. — Да, вполне возможно.

— Не совсем так, Мак. Даже когда он очень зол на меня, я все равно знаю, что он извинится за свою грубость. Я ведь его единственный друг.

Мы помолчали, наблюдая за Джо, когда в баре появился Педро Рохас.

— Эй, Педро! — окликнул я. — Иди к нам!

Педро нетвердой походкой подошел к столу и присел.

— Сеньор Мак! Сеньор Мак! Очень рад видеть вас.

— Привет, Педро.

— Все приглядываете за ребенком? — Он кивнул в сторону Гомеса, который под восторженный гул голосов пил кружку за кружкой.

Официантка поставила нам по пиву и бутылку сарсапариллы [15] для Мэриона. Педро хлебнул пива и причмокнул.

— Вы оба хорошие ребята, отличные... Мне сегодня очень грустно... Да, грустно... потому что я очень счастлив...

— И очень пьян, — добавил Мэрион.

— Да, друг мой, я пьян, но я грустно пьян. Мне грустно, что я попал сюда, в Новую Зеландию.

— А мне казалось, тебе здесь нравится.

— Очень нравится, слишком нравится. Мне потому и грустно, что здесь так хорошо.

— Что-то я не понимаю тебя, амиго.

Педро тяжело вздохнул, вперив мутный взгляд в кружку с пивом.

— Не хочу плакаться на жизнь своим друзьям, особенно, когда пьян.

Он поднял было кружку, но я взял его за руку и поставил кружку на место.

— Что случилось, Педро? Что тебя беспокоит? Может, неприятности с какой-нибудь девчонкой?

— Эх, не все так просто, Мак, — горестно вздохнул он. — Ты когда-нибудь бывал в Сан-Антонио? В мексиканских кварталах возле городских свалок? — Он поднял на нас печальные глаза. — Поэтому мне и грустно, что я попал в такую замечательную страну. А знаете, я ведь впервые сижу в ресторане вместе с белыми. Даже в Сан-Диего на меня косились, как на прокаженного. А здесь люди улыбаются и здороваются со мной: «Привет, янки!» — кричат они. А когда они узнали, что я родом из Техаса, то начали звать меня техасцем, понимаете? Я впервые почувствовал себя гражданином страны, за которую воюю. А знаете, почему я напился? Мы с несколькими моряками, они тоже цветные, как я, пошли в Союзнический клуб, где танцевали с местными девушками. Все шло хорошо, пока не завалила целая свора белых техасцев. Они потребовали, чтобы всех цветных выгнали из клуба. Тогда все девушки вообще отказались танцевать с морпехами и ушли.

Мы с Мэрионом молча слушали. Что мы могли сказать?

— Вода, — задумчиво продолжал Педро. — Ты постоянно твердишь нам, Мак, чтобы мы не пили много воды. А когда я пью воду, то чувствую себя вором. С детских лет я не пил много воды. Нам приходилось платить по тридцать центов за баррель в лачугах Лас-Колониас, а нам все твердили, что мы «грязные мексиканцы». Да, они готовы были провести нам водопровод, если с каждой хижины им заплатят по сорок долларов. Ну откуда мы могли взять такие деньги? За всю жизнь я ни разу не видел ванной, а в нашей хибаре жило восемь семей. — Педро невольно сжал кулаки. — Один тип купил землю нашего городка, и все мы платили ему за аренду. Он являлся для нас Богом. Все зависело от него, и дети умирали от туберкулеза, дизентерии, дифтерии. Они гибли, как мухи, а он подсчитывал барыши. Женщины становились шлюхами, чтобы заработать на жизнь, и он устраивал их в свои бордели. А мужчины делались такими, как испанец Джо — невежественными ворами, бандитами, шулерами...

— Педро...

— У стариков и подавно нет надежды выжить. Выжить могут только молодые, и то, если будут слушать хозяина. Поэтому я и ушел оттуда. Не мог видеть, как умирают дети. Отец Моралес — прекрасный человек и хороший доктор, он спас многих детей. И тогда я решил пойти в армию, чтобы изучать медицину. Доктор Кайзер добрый человек и разрешает мне брать его медицинские книги и справочники... Но теперь я увидел эту землю и не хочу возвращаться в Техас. Если бы мои могли приехать сюда, в эту прекрасную страну, где нет «ниггеров» и «грязных мексиканцев»! Если бы... Но я знаю, что вернусь в Лас-Колониас, чтобы лечить больных детей. — Он стиснул мою ладонь. — Так что знай, Мак, я воюю не за демократию, а для того, чтобы изучить медицину...

Как всегда перед увольнительной, мое отделение тщательно начищало обувь, стирало, гладило и по привычке подначивало Левина.

— Эй, Левин, дай-ка мне свой нож.

— Бери, только не забудь вернуть.

— Левин, у тебя есть чистая рубашка?

— У меня всего две.

— Вот и отлично, а мне нужна только одна.

— Хорошо, только постираешь и погладишь, прежде чем вернуть.

— Левин, дай крем для обуви.

— У вас что, ребята, вообще ничего нет?

— Кое-что есть, но я с удовольствием займу у тебя брюки.

Левин побагровел, потом вытряхнул свой «эрдэ» на койку.

— Берите, мать вашу, все забирайте...

Все дружно заржали.

— Смотри, как жидок распсиховался, — фыркнул Непоседа.

Кровь отхлынула от лица Левина, и на секунду мне показалось, что он бросится на Грэя, но он просто повернулся и вышел из палатки.

— Зачем ты его обозвал? — спросил в наступившей тишине Дэнни.

— Ну и что? Вы же сами начали его доставать.

— Мы доставали его, но не оскорбляли, — заметил Эрдэ.

— Подумаешь, какая цаца! Не люблю я евреев, и все тут.

Мэрион отложил в сторону начищенный карабин и поднялся.

— Похоже, нам пора потолковать с собой, Грэй. Чем тебе не нравится Левин? Что он сделал тебе плохого?

— Я уже сказал, что не люблю евреев. В Техасе у нас с ними разговор короткий.

— Но ты не в Техасе, — возразил Дэнни. — А Левин хороший парень.

— Если не любишь евреев — это твое дело, — продолжал Эрдэ. — Мне, например, плевать, какой нации парень, Левин делает свою работу и делает как положено, так что не цепляйся к нему, понял?