— Веревку! Быстро! — ревел Энди.

Его рев перешел в кашель, когда аркан Непоседы захлестнулся у него на горле и свалил его на пол.

— Не меня вяжи, — хрипел Энди. — Индейца, мать твою...

Сияющий Маяк между тем наступал на меня. Он уже чуял кровь бледнолицего и готовился отомстить за обиды, нанесенные его племени. Тут уже приходилось действовать быстро. Я схватил бутылку пива и протянул ему.

— Ну-ка, хлебни пива.

— Ой, спасибо, Мак, — без всякого перехода улыбнулся он, открыл бутылку и припал к ней.

К этому времени мои «коммандос» распутали веревки, расцепили ноги и руки и набросились на индейца всей толпой. Он успел сделать только один глоток, да и тот распылился на всех. После четверти часа отчаянной рукопашной, мы наконец привязали его к койке, оставив свободной только голову, куда и примостили бутылку пива.

— Когда выпьешь, только свистни, — сказал Энди.

Сияющий Маяк улыбнулся и, выразив нам благодарность за заботу, присосался к горлышку.

Едва мы уселись на ящики, как в палатку вломился Бернсайд.

— Все, мужики! Я перепил Маккуэйда! Двадцать восемь на двадцать три! Я этого салагу...

Мы подняли его с ящика, на который он упал, и отнесли на койку.

— Знаете, мужики, — сказал я. — У нас самая лучшая часть в Корпусе. А вы мне, как... как мои дети...

Мелодичный свист прервал мою речь.

— Что это он насвистывает? — Эрдэ повернулся к индейцу. — А! Вспомнил! «Ты мое солнышко, ты мое единственное солнышко». Помните?

— Энди, дай индейцу новую бутылку.

— Мне, кстати, тоже.

— А знаете, братаны, — сказал Элкью. — После войны нам нужно держаться вместе.

— Умница!

— Молодец!

— Давайте заключим договор, что встретимся после войны!

— Что скажешь, Мак?

— Какой разговор.

— Тогда напишем на бумаге, а кто нарушит договор, тот будет жалким ублюдком.

Элкью достал лист бумаги.

— Когда встретимся?

— Ровно через год после окончания войны. В Лос-Анджелесе, на площади Першинга.

— Годится.

— Заметано.

Элкью взял ручку и начал писать, а мы столпились вокруг него и подсказывали:

"22 декабря 1942 года.

Священный договор.

Мы, нижеподписавшиеся, потные, вонючие и пьяные стервецы Хаксли обязуемся встретиться через год..."

— "Ты мое солнышко, ты мое единственное солнышко..."

— Энди, поменяй бутылку вождю.

«Если кого-то из нас убьют и он не сможет прийти, то мы выпьем за его светлую память. В любом другом случае этот человек будет считаться вонючим козлом без чести и совести...»

— "Ты мое солнышко, мое единственное солнышко..."

Куда же готовилась забросить нас судьба? «Нечестивая четверка», как прозвали военные транспорты, предназначенные для переброски шестого полка, уже ошвартовались в порту Веллингтона. Их названия согревали сердце любому морпеху: «Джексон», «Адаме», «Нейз», «Кресент-Сити». Эти славные транспорты доставили первых морпехов на Гвадалканал и десятки раз отражали атаки японских «нулей» [10] .

И вот выпита последняя бутылка пива, прошло последнее похмелье и настало время сворачивать лагерь. Как всегда, мои овечки оказались первостатейными лентяями и симулянтами, но на этот раз мы с Берни уже не стали церемониться с ними.

Наш транспорт «Джексон» настолько отличался от жалкого «Бобо», что некоторое время мы молча рассматривали приготовленные для нас кубрики и сияющую чистотой палубу.

— Вот это да!

— Немного отличается от «Бобо», верно?

— Эй, Мак, у Эрдэ приступ морской болезни!

— В каком смысле? Мы же стоим у причала.

— А он, как только видит корабль, так сразу начинает блевать.

— Мужики, смотрите, какие матрасы! Да я с такого сутки не встану!

Разместившись на корабле, мы ждали, пока закончится погрузка на остальных транспортах и можно будет двинуться в путь. Тем не менее Рождество мы встретили в порту. После торжественной службы, отслуженной патером Петерсоном и отцом Маккэйлом в одном из пустых складов, нам приказали вернуться на борт транспорта. Настроение у всех было подавленное. Рождество — это же чисто семейный праздник, который полагается отмечать дома, среди родных и близких, а не на борту корабля в чужой стране. Уж на что я привычный к такому, но от вида ребят самому тошно стало. Дэнни перечитывал старые письма, Мэрион открыл бумажник и задумчиво рассматривал фотографию Рэчел. Даже Ски достал потускневшее фото Сьюзан и смотрел на него с мрачной печалью. Элкью пытался развеселить нас, но его шутки не казались забавными.