— Ну как? — спросил я, лишь Моисеев открыл дверцу.

Меркулов конкретизировал мой вопрос:

— Он вам поверил, Семен Семенович?!

Моисеев плюхнулся в кресло. Он с нескрываемой радостью улыбался нам:

— Да, да, да! И еще раз да! Он поверил! Миша мне поверил! Он так благодарил меня! Нас всех!

Я же вам говорил: Миша — человек! Коммунист с человеческим лицом! Он так занят, а меня принял. Если бы только видели — как он меня принял! Отложил на час встречу с каким-то ШавШанкаром. А как угощал! Расспрашивал! Вспоминал! А память! Какая у него память! Ведь все помнит! Вспомнил, как я ему деньги со стипендии на костюм одалживал... Вспомнил, как мы из-за одной студентки поссорились. Как я ему рекомендацию в партию давал!..

Семен Семенович явно пребывал в состоянии эйфории. Эйфория — то повышенное, радостное настроение, чувство благополучия и довольства... не соответствующее объективным обстоятельствам. Так сказано в словаре русского языка...

— Простите, Семен Семенович, а что конкретно сказал он про группу Геворкяна,—спросил Меркулов, — когда их выпустят?

Наступило молчание.

— Конкретно про это разговора не было. Сказал — разберется. И еще! Миша сказал, что сообщение наше о заговоре — чрезвычайное. И при мне он назначил заседание Политбюро на два часа дня. И еще он сказал, что все вопросы, с которыми я пришел, будут обсуждены на этом заседании. Не волнуйтесь, Константин Дмитриевич!

Я знаю Мишу. Он примет правильное решение. Геворкяна и его ребят завтра же освободят из Лефортова...

Я сидел в своем кабинете, ничего не делая. Просто сидел за столом и думал... ни о чем... Несколько раз я снимал трубку с телефона и снова опускал ее на рычаг. Наконец я набрал номер Гречанника в Лефортовской тюрьме, где работала в этот день Лана...

—...Почему ты выбрал это кафе! — усмехнулась Лана одними глазами. — Плебейство какое-то.

Мы сидели с ней в открытом кафе сада «Эрмитаж», там, где сидели двое преступников на следующий день после убийства Ким. У меня очень мало времени для разговора — мне надо успеть до конца рабочего дня вернуться в горпрокурату-ру. Но я никак не могу начать последний акт своего расследования. Официантка принесла нам кофе с ликером, и я выказал большую озабоченность разворачиванием кусочков сахара.

— Если ты собираешься сделать мне предложение, то торопись, а то будет поздно, — откровенно смеется Лана, я все молчу и тщательно

размешиваю ложечкой в кофе ликер. В голове уменя все еще вертятся несуразные стихи Гудинаса и не дают сосредоточиться. «Где горы мусора, плевелы рабства, там мы зажжем свой факел смерти...»

Она должна нести ответ перед законом за соучастие в убийстве Ким, Вани Бунина и молоденького курсанта Морозова. Но я хочу увидеть испуг в ее зеленых глазах, я хочу сам сказать ей все, что я о ней знаю, и ощутить триумф победителя.

Порыв ветра сдул со столика обертки от сахара. Лана прижала ладонями волосы к вискам, и лицо у нее сделалось напряженным. Ветер был ее врагом. Он мог сорвать и разметать ее красивые пышные волосы. Я вспомнил, как она повязала косынку, когда мы ехали в машине и ветер врывался в открытые окна. Это было еще в той жизни, где были живы Ким и Ваня Бунин.

—Я знаю, кому открыла дверь Ким, Лана. Двое парней в черных куртках поднялись на этаж, где была квартира Лагиных. Они не сразу позвонили, потому что одному из них нужно было время. Для чего ему были нужны эти десять — пятнадцать секунд, Лана?

Она смотрит на меня с интересом, как будто я пересказываю ей содержание детективного кинофильма, и молчит.

— Так для чего, Лана?

— Ты, оказывается, ждешь ответа. Прости, я не поняла,—роняет она слова в своей обычной манере, — я не знаю — для чего.

—Чтобы надеть вот этот роскошный парик, заказанный доктором Боткинской больницы.

И я протянул руку к ее голове, как будто собирался пригладить растрепавшиеся волосы. И снова, как тогда в машине, она ударила меня по руке, а глаза сияли как два изумруда. Лицо ее было спокойное и равнодушное, как будто она отмахнулась от назойливой мухи.

— Не бойся, — сказал я, — я не буду срывать с

тебя это украшение, а то еще тебя здесь узнают, ведь ты была именно в этом кафе с Ивониным после убийства Ким. Ты перевела стрелки часов на

два часа вперед. Ведь как хорошо— сам следователь подтвердит, что в то время, когда убивали Ким, ты была в его постели. А зеленая косынка и темные очки сделают тебя неузнаваемой при поездке в Рязань. Но когда главная догадка правильна, то все маленькие мистерии становятся на свое место. Но столько крови, столько жизней — ради чего, Лана? Чтобы отомстить неверному мужу?

При этих словах что-то дернулось в ее лице, глаза померкли и больше не излучали света. Она смотрела на меня с нескрываемой ненавистью.

— Ты сейчас жалеешь, что меня не оказалось в машине вместе с Буниным? Ведь ты так все ловко устроила —трепло Турецкий, у него сведения, которые он хочет передать Меркулову, так вот отличный план — взорвать его вместе с этими сведениями в его же машине.

Она поднялась со своего места, открыла сумочку, достала три рубля и подсунула их под чашку. Спокойно повернулась да высоких каблуках и пошла к выходу.