— А я! А я! А я! — возмущенно плакал Вася, будто понимая ее страшные слова про то, что ее в один ларь с отцом закроют.

В ночь на понедельник приснился ей черный сон, будто едут ее сватать, но не за Александра. А за кого же? Она спрашивает у всех, но все вместо ответа отво­дят в сторону глаза. И поют унылыми голосами: «От­ворились воротечки на черном ветру, на черном вет­ру. ..» Она к отцу: « Татушко! Кого же мне в женихи да­ют?» А он тоже глаза прячет и все про что-то другое бормочет ей. «Нет, ты скажи, скажи мне!» — хватает она его за рукав кафтана. «За кого выдаешь меня?» Долго, очень долго уговаривает она отца, и он наконец злобно так поворачивает свое лицо к ней и говорит страшным голосом: «За ларь!»

Она вскочила. Было еще темно. Теперь уже никто не мог бы утешить ее и уверить, что жив дорогой Лес-ко. Она хотела вновь пролить слезы, но в глазах было сухо и черно, как в только что отлетевшем сне. Во всем теле ее стоял черный смертельный холод. Она подошла к лампаде. Огонек сиял. Но Брячиславна уже не вери­ла ему, а верила страшному сну своему. «За ларь!..»

Вдруг под окнами раздался топот копыт и крики. Она тотчас метнулась туда, распахнула ставни и уви­дела какие-то мечущиеся тени, но не могла разобрать, о чем они кричат и лопочут. В следующий миг во кня­жий двор въехал всадник. Это был Елисей, прозван­ный Ветром за то, что во всех конных ристалищах не было наездника стремительнее его.

И он крикнул:

— Одоленье!

— Слава Богу! Слава Богу! — крестясь, закричали окружившие его тени.

— Вставайте, православные! — еще громче вос­кликнул Елисей Ветер. — Радуйтесь, людие русьские! Полное одоленье наше над свеями!

На рассвете во вторник семнадцатого июля князь Александр ехал берегом Волхова верхом на своем зо­лотисто-буланом Аере, весело разглядывая очертания куполов и башенок расположенного на другом берегу Хутынского монастыря. Новгорода еще не было вид­но, но ожидалось, что вот-вот покажутся в отдалении его первые красоты.

Александр красовался в полном доспехе, куда более пышном, нежели тот, в котором он бился со свеями и наложил печать копья своего на лицо Биргера. На го­лове у него вместо островерхого стального колпака сия­ла булатная ерихонка с наушами, затыльным козырем и переносьем, украшенная золотой и серебряной насеч­кой, жемчугами и лалами. Поверх красивого кольчуж­ного панциря со множеством золотых запонок трепета­ло темно-красное аксамитное корзно, застегнутое на ле­вом плече золотой жуковиной в виде схватившихся друг с другом пардов. Алые исподницы заправлены в рыжие хзовые сапоги, оснащенные сверкающими се­ребряными бодцами, ноги вставлены в золотые стреме­на. В левой руке он держал длинный красный щит с изображенным на нем золотым львом.

Утренняя прохлада веселила Ярославича, и вряд ли кто-нибудь уговорил его надеть на себя полный до-спех, будь сейчас жаркий полдень.

Справа от князя ехал его оруженосец Савва и на высоком княжеском копье высоко возносил окровав­ленный свейский шлем. Слева держался брат Андрей, нарочно одетый в самые скромные доспехи. Далее еха­ли ловчий Яков Полочанин, Гаврила Олексич, бояре Ратибор и Роман. Знаменосцы весело сжимали в ру­ках древки знамен и хоругвей. За ними двигалось все победоносное воинство, за исключением ижорян и ла-Дожан. Первые остались во главе с Пельгусием сторо­жить берега Невы, вторые, возглавляемые своим по-

садником Ладимиром, отправились пировать к себе в Ладогу. Корабли, везущие пешцев, шли по Волхову, стараясь не прийти в Новгород раньше Александра. Лишь мертвым позволено было первыми возвратиться домой — две ладьи, везущие их, пришли в Новгород еще вчера днем.

— О землях сегодня же заяви, не медли, — сказал князь Андрей, напоминая брату про вчерашний разго­вор о том, что надо будет потребовать у новгородской госпуды расширения княжьих владений. Теперь, по­сле столь громкой победы, — самое время.

— Да, — коротко откликнулся Александр. О рас­ширении земель ему сейчас меньше всего думалось, хотя он и понимал необходимость давления на госпу­ду. Давно пора понемногу отвоевывать у нее власть.

Но теперь он весь горел и светился желанием поско­рее войти в город и увидеть свое торжество, поскорее при­жать к груди Саночку и Васю, поклониться матери и про­честь в ее глазах гордость за своего сына. Все внутри у не­го дрожало от этого предвкушения, сердце так сильно колотилось, что понемногу стало издавать тихий коло­кольный звон. И Александр нимало тому не удивился.

— Звонит уже нам Господин Великий Новго­род! — радостно воскликнул Савва.

И впрямь, оказывается, это не сердце, а колокола новгородские запели победителям славу. Еще нескоро показались стены города, а звон кампанов95 все нарас­тал и нарастал, переполняя душу. И все вокруг — пе­нье птиц, колокольные звоны, бодрящая утренняя свежесть, спокойный ропот конских копыт и тихий перезвон доспехов и оружий — все было свидетельст­вом неоспоримого и благодатного бытия Божия.