— А вдруг Поль не умер?

Что автоматически ставило его во главу списка потенциальных жертв.

Если не считать затасканных слов и мыслей, а также очевидного вывода, что только мой труп подтвердит, с некоторым запозданием, отсутствие у меня параноидального бреда, сказать нам друг другу было нечего. Лишь бы сократить пустые речи, я пообещала избегать Альфиери, убийцу, полицию, дурных знакомств вообще и Хуго в частности, прежде чем мне удалось откланяться.

Вы поймете, в каком состоянии были нервы нашего богача, если я скажу вам, что он заставил меня спуститься в темноте в подвал, чтобы выпустить через маленькую запертую дверцу, ведущую в садик позади дома. Он задержал еще на минуту мой бег, в очередной раз спросив:

— И все же, как у тебя с деньгами?

— Я же сказала, что все в порядке. Я зашла в свой банк, и — о чудо — какие–то гроши еще остались.

— Твои счета были в довольно плачевном виде, когда я последний раз их просматривал.

— Хуго, мне плевать на деньги. Но можешь успокоиться, если у меня возникнут непредвиденные траты, я тебе позвоню. Предупреди привратницу своего храма.

Потом мне пришлось перебраться через крепостную стену, не очень высокую, но обнесенную поверху проволокой, на которой я оставила часть своего обмундирования, но я не роптала, потому что минимум по данному пункту я была полностью согласна с Хуго: один убийца на запятках полностью исчерпывал мой запас прочности. Еще и на толпу мафиози этот запас рассчитан не был.

Через полчаса ходьбы я глянула на себя со стороны: я шла на цыпочках в своих солдатских башмаках, вертя головой, как семафором, по пустой улице в тот час, когда все, кто живет внутри, уже давно дома и дремлют перед чирикающими телевизорами. Я была одна, и более чем одна.

Я застыла на месте, спрашивая себя, как переварить три порции солянки не первой свежести. Решение пришло само: небольшая сиеста среди ночи пойдет на пользу пищеварению.

Улица — просторное владение. Шестнадцатый район я знала плохо, но скамейки везде одинаковые, а дом–саркофаг Хуго нагнал на меня такого жара, что на какое–то время мне тепла хватит.

Первая же попытка пораскинуть мозгами с ходу привела меня к выводу: если только Хуго не перетянул рану жгутом, не сделал переливания крови и не отвез его в больницу, Поль с неизбежностью умер. Кто же умудрился узнать меня на тротуаре, обладал тем же голосом, что и Поль, был настолько осведомленным и упорным, чтобы захотеть отомстить двадцать лет спустя?

Следите за моей мыслью?

Член семьи? Близкий друг? Поборник справедливости, которому делать больше нечего, кроме как гнобить жизнь бродяжки?

И если Ксавье сказал правду, как Хуго смог узнать, что этот «кто–то» увидел меня и узнал у универмага «Прентан»?

Я сменила позу лежа на позу сидя, чтобы мозги лучше проветривались. Четверть часа спустя — оп–ля! Осталось только поймать такси.

Йохан был хозяином бара «Либертиз» [18] — неудачное название, потому что большую часть его клиентуры составляли каторжные выпивохи. Это было мое любимое пристанище в те золотые годы, когда я лишь интуитивно прозревала ту развалину, что скрывалась под моей тогдашней лакированной скорлупой. Мне всегда нравилось думать, что Йохану нравилась я. В частности потому, что я вела себя прилично и никогда не требовала, как обычные его клиенты, чтобы музыкальный автомат наяривал только разноцветные диски в 45 оборотов. Ну конечно, вы–то молоды, а я вам завожу долгоиграющие пластинки, которых никто младше тридцати и знать не может.

По крайней мере, фасад не изменился.

Наконец, я толкнула дверь и глубоко вдохнула этот воздух, который так люблю, мглистый от табака и отлетевших мечтаний. Народу было немного. Какой–то старый пират вцепился двумя руками в стойку, чтобы не дать ей упасть, измученная усталостью и постоянным повторением пройденного проститутка тянула рюмочку кальвадоса, словно призрачный эликсир молодости, и трое арабов в тонких кожаных куртках затягивались сигаретами с глубокомысленным видом. И Йохан, Йохан по–прежнему был здесь. Бодрый? Уж лучше сказать сразу. Он дремал на высоком стуле за стойкой в обрамлении перевернутых бутылок.

Вот он изменился — в отличие от антуража. В оцепенении забытья его щеки мягко стекали по обеим сторонам подбородка, а горькая складка вздергивала этот подбородок вверх, поближе к губам. Нос повис, почти утыкаясь в густые усы, которые приобрели сероватый оттенок — наверняка под атмосферным воздействием всего заведения.

— Где Свобода, там и Равенство, — пробормотала я про себя, после чего встала перед ним и, весьма приблизительно цитируя Шекспира, произнесла: — Берегись снов, они начало всех бед [19] .