Августа 7-го дня, лета 1905, десять утра, +22 °C.

Дача в Озерках

– Что скажете на это?! – ротмистр потряс мешком.

«Гороховый» безжалостно смел посуду, и на пустое место посыпались томики в четверть листа, бумажного переплета. Мешок был тщательно выпотрошен и даже вывернут наизнанку, чтобы важнейшие улики не упрятались в холстине.

Девочек позволили увести. А Софья Петровна молилась об одном – только бы не упасть в обморок. Это представлялось ей особенно неприличным. Подвергшись небывалому унижению, она цеплялась за последнюю соломинку: выдержать все в ясном сознании.

Модль взял книжечку:

– Так, что у нас тут… «Пять капель смерти». Значит, не только против империи, но и против веры нашей святой пошли? Постыдно, барышня…

К столу подтянулись прочие «гороховые», отряхивая следы обыска и с разочарованием поглядывая на улов. Ну надо же, столько стараний, а всего-то кучка книжонок.

Ротмистр перелистнул странички и брезгливо швырнул томик:

– Ну-с, голубушка, факты налицо. Остается признаться, откуда везла запрещенную литературу и кому она предназначалась.

– Это не мое…

– А чье же? Может, господин Ванзаров балуется нелегальной литературкой, так только скажите…

– Книги не его. Он не читает книг… то есть на даче не читает…

– Может, кухарка на Сенном рынке купила?

«Гороховые» одобрительно захмыкали.

– Ротмистр, умоляю вас…

– Ах, умоляете? Это мило… Ладно, искренности в домашней обстановке не дождешься. Собирайтесь, едете с нами.

Софья Петровна прошептала:

– Я не могу оставить дочек.

– Об этом раньше надо было думать, когда лезла куда не следует! Встать!

Тело не послушалось.

Двое «гороховых» подхватили Софью Петровну и поволокли под руки к калитке. Но им наперерез вылетела Глафира с истошным воплем:

– Не пущу! Не отдам!

Только замахнулась она на кровопийцу в мундире, так и замерла на полушаге, согнулась пополам и тихим листиком пала. «Гороховый» усмехнулся: встречный в солнечное сплетение и не таких косил наповал.

Модль ткнул кухарку носком сапога и аккуратно переступил.

Августа 7-го дня, лета 1905, половина одиннадцатого, +22 °C.

Особняк князя Одоленского

Следом прошел Берс. Он вполне овладел собой, безропотно опустился в кресло, попросил лишь стакан воды и раскачивал головой, как фарфоровый болванчик:

– Боже мой! Какой ужас… Бедный, бедный Павел!

Горе его разделить было некому. Коллекция вечных инструментов осталась безучастна к смерти очередного хозяина.

Коллежский советник выбрал место, чтобы наблюдать собеседника несколько сбоку.

– Когда последний раз видели князя Одоленского? – намеренно тихо спросил он.

– Кажется, дня четыре тому.

– Где?

– Ужинали у Пивато.

– Могу ли знать, что делали вчера вечером?

– Посадил племянника на парижский поезд на Николаевском вокзале в восьмом часу, потом уехал на дачу.

– Зачем племянник поехал в Париж?

– Учебу завершать.

– Князь часто вам писал?

– Никогда.

– Просил помофи?

– Ну что вы!

– Почему написал сегодня?

– Именно это я хотел узнать у него…

– Чем занимались вчера вечером после одиннадцати?

– На даче у нас устраивают любительские концерты два раза в неделю, вчера был субботний. Меня видели десятки людей… если об этом…

– Ну зачем! – Ванзаров натурально изобразил добродушную застенчивость. – И в мыслях не было выяснять вафе алиби прямо сейчас. Меня больфе интересует записка. Уверены, что написана сегодня?

– А когда же? – удивился Николай Карлович.

– Скажем, чуть раньфе… Кстати, знаете руку князя?

– Конечно.

– Его почерк?

– Вне всякого сомнения. Иначе не поехал бы.

– Могу ли знать, как Одоленский написал и отправил записку утром, будучи уже фесть часов мертвым?

Берс открыл было рот, но лишь бессильно развел руками.

– Оставим это… – Родион Георгиевич поднялся с кресла и устроился на краешке стола, сменив угол обзора. – Вы были близкими друзьями?

– Скорее приятелями.

– Что вас связывало с князем?

Николай Карлович как-то не к месту смутился, попросил не верить слухам и болтовне прислуги. Но, испытав легкий нажим специалиста словесных допросов, открыл любопытные подробности.