Шрифт:
– «Волк, ты тут?»
– Несносное созданье, – крикнула Фанни, – ты у меня получишь! Скажите, какой артист выискался! Из погорелого театра!.. Этакий…
Она выпрямилась, не окончив фразы, и качнула красивыми бёдрами, которые, по словам Фару-старшего, знавали лучшие времена. Она услышала приближавшийся голос мужа.
– Так и есть, он закончил, – быстро сказала она Джейн.
– На сегодня… – с сомнением добавила Джейн.
Прислонившись друг к другу плечами, они смотрели на подходившего Фару. Он шёл вяло, медленно высвобождаясь из тисков трудового дня, в течение которого он, то бормоча, то цедя сквозь зубы, то громко выкрикивая свой третий акт, машинально снял с себя воротничок, пиджак из чесучи, галстук и жилет. Он нёс на высоте шести футов над землёй свою седеющую голову, свою кудрявую шевелюру, которая, ниспадая ему на лоб, смешалась с бровями, обрамляя жёлтые глаза. Большой, усталый, могучий, может быть, некрасивый, уверенный в своём обаянии, он шагал своим привычным шагом, словно шёл в бой или на пожар, и когда он шёл этой своей походкой по деревне, чтобы купить сигарет, матери прижимали к юбкам детей.
Он смотрел на Фанни и Джейн невидящим взглядом и теребил лепестки розы. Он ещё пребывал в мрачном и пышном будуаре, где генеральный адвокат Бранк-Юрсин опустился до того, что взломал секретер и похитил письма, которые погубят красавицу госпожу Уккар, его любовницу, которую он разлюбил.
– Милый Фару! – ласково крикнула Фанни. Голос Джейн, более нежный, насмешливо передразнил:
– Милый Фару!
И подражание оказалось настолько точным, что Фанни с удивлением приняла его за эхо.
Настигнутый этим двойным восклицанием и ароматом испанской жимолости, преградившим ему дорогу, Фару остановился и затянул свою ритуальную песенку:
– Ох, уж эти женщины! Эти женщины! Уж эти женщины в доме моём!
Он зевнул, словно только что проснувшись и заново открывая мир вокруг себя. Подтянул спадавшие чесучовые брюки, почесал в затылке. В свои сорок восемь лет он без какого-либо кокетства и тревоги чувство-нал себя счастливым и молодым, как все мужчины, которые окружают себя в повседневной жизни исключительно женским обществом.
– Которая из вас позвала меня первой? – воскликнул Фару-старший.
Не дожидаясь ответа, он стал пританцовывать, фальшиво напевая красивым голосом импровизированный куплет, в по-военному простых выражениях понося господина Бранк-Юрсина, красавицу госпожу Уккар и их махинации. Вдруг он заметил сына, поднимавшегося по крутым ступеням террасы, замер и закричал, паясничая для восторженно смотревших на него Фанни и Джейн:
– Атас! Фараоны!
– Что, Фару, уже конец?
В голосе Фанни выразилось лишь лёгкое беспокойство. Фару, поднатужившись, уже вытащил из болота столько третьих актов… Он взглянул на неё дико, но без злости:
– Конец? Шутить изволите!
– Но по крайней мере ты хоть продвинулся?
– Продвинулся? Да, конечно, продвинулся. Я выбросил к чертям всю сцену.
– О! – сказала Фанни с таким выражением, словно он разбил вазу.
– Я основательно поработал, малышка. Джейн, готовьтесь печатать окончательный вариант!
Он хлопнул в ладоши и прошёлся взад-вперёд походкой людоеда.
– Всё было очень плохо до сегодняшнего дня. Но сегодня…
– Как повёл себя сегодня господин Бранк-Юрсин? В надежное место спрятал свои письма этот бесподобный прохвост?
Фанни, занявшаяся причёсыванием Фару-старшего, вложила свой дешёвенький гребешок в футляр и отстранилась, чтобы выслушать ответ.
– Мне хотелось бы, – небрежно сказал Фару, – чтобы Джейн к своим уже и без того столь многочисленным и разнообразным познаниям добавила графологию.
– Но я могу научиться! – воскликнула Джейн. – Есть учебник?.. Я знаю одну превосходную книгу… А зачем?
– Меня уверяли, что графолог, сконцентрировавшийся на особенностях почерка, на черточках у «т», на завитках у «л», не способен читать – в смысле понимать– тексты, которые ему вверяют.
Джейн залилась краской.
– Это упрёк?
– Это шутка.
– Но я приму к сведению.
Жёлтые глаза Фару сверкнули.
– Не делайте лица швеи-подёнщицы, Джейн, это не производит на меня впечатления.
Она закусила губу и сдержала готовые пролиться слёзы, а Фанни, привыкшая к подобным выходкам, упрекнула Фару:
– Фару! Грубиян! Тебе не стыдно? Из-за какого-то там негодяя Бранк-Юрсина! Скажи, Фару, он всё так и продолжает воровать письма из чужих столов?
– А что ему ещё делать?
Она состроила гримаску, потёрла пальцем свой очаровательный носик.
– А ты не боишься, что это слегка отдаёт кинематографом… или… мелодрамой?
– Мелодрамой! Нет, вы только посмотрите!
Он подсмеивался над ней без всякой нежности, свысока.
– Да, – настаивала на своём Фанни. – Уверяю тебя. Фару развёл в стороны свои большие руки:
– А что бы ты сама сделала, если бы узнала, что в каком-то сейфе, ящике, в тайнике каком-нибудь находятся письма человека, который был любовником… Высморкайтесь как следует, Джейн, и поделитесь с нами вашей точкой зрения… Так что бы ты сделала, Фанни?