«То-то застрянет…» — прикинул Володя и остановился.

— Ну, брат, спасибо, — обрадованно сказал инвалид. Он обтер грязь с резиновых колпачков на концах костылей о лопухи мать-и-мачехи. Помогал костылями, когда Володя толкал коляску. Так старался, что чуть не выпал.

— По реке и рыба. И речка у нас хорошая, а уж люди… Ты на мельницу?

— Ага. Там подуст пошел, — щедро поделился Володя.

— А я за язями. Хочешь, покажу, как язя на кровь ловят?

Володя изумился: уж про какие только насадки он не слышал, но чтобы на кровь…

— Скажете тоже! Не может быть, чтобы на кровь…

Инвалид рассмеялся, запалил сигаретку, закашлялся, сбалагурил сквозь кашель:

— Враки, что кашляют раки, то шалят рыбаки… Черт! Курить бы надо бросить. Ты сам-то куришь?

— Нет пока. Только балуюсь иногда.

— И не балуйся. — Никитин двумя пальцами далеко отстрельнул от себя сигаретку. — А зовут как?

— Живодуев я. Володя.

— А я дядя Федя. Никитин.

Дядя Федя достал из сумки стеклянную банку, обвязанную сверху обрывком клеенки. Точно… Кровь в банке. Теперь Володя к коляске его был точно привязан. Никитин снова поставил банку в сумку, взялся за рычаги, Живодуев шел рядом, чуть сзади, подталкивая коляску.

Как ни скоро прибыли они на мельницу, он успел все же дорогой выведать, что кровь — с бойни: «Один знакомый принес…» И не просто кровь, как думал сначала Володя, а сгустки: еле-еле, правда, но все же могут на крючке держаться. Знают об этой насадке во всем их городе, а может, и во всей стране всего двое — Никитин да теперь вот он, Володя Живодуев, на которого дядя Федя надеется как на себя.

— Рыбак без тайны не рыбак, а простак. Рыбаки и врут-то для отвода глаз, а простаки верят, что от желания побахвалиться. Пусть охотники на удачу надеются, а у нас, у рыбаков, так: чей берег, того и рыба… — Володя даже рот раскрыл от такого обилия познаний Никитина. А тот продолжал — Рыбаку первое дело — уметь удилище по лову выбрать, а крючок — по рыбе. А уж насадка — вперед всего. В ней и есть начало рыбацкой тайне…

Ну и мужик дядя Федя! Не больше полукилометра от старицы до мельницы, а прибыли они на место уже не разлей друзьями. Бывает же так, восторженно думал Володя Живодуев, живут люди и не знают, что они друг другу кореши по рождению. Лишь столкнутся, ну хоть на дороге возле лягушачьей старички, — и завязнут друг в друге. И тайны у них через пять минут уже общие, и ничего им друг для друга не жалко…

Не чаял Володя Живодуев, не гадал, так вот думая, толкая инвалидскую коляску с дядей Федей, что не только вдовы по мужьям, по мужикам тризну справляют; плача вечерами в подушку, а ночами рассматривая грешные сны, но и дети их — мальчишки и девчонки — тоже тянутся изо всех сил к недоступной отцовской ласке, к теплой мужичьей руке, мечтая, как опустится она на их вихрастые головы, потреплет, поерошит — мужичья рука с синеватыми полосками трудовой грязи под толстыми ногтями, с желтизной никотина на сплющенных от тяжелой работы пальцах.

— О-хо-хо-хо… На безрыбье и рак рыба, а на безлюдье и Акакий рыбак. Это, брат, мы с тобой, — сказал Никитин на мельнице, похлопав Володю по плечу. — Ну, пошли, что ли?

Коляску они оставили на краю крутого берега мельничьего омута. С этого берега, между реденькими лопушками мать-и-мачехи, дядя Федя бесстрашно съехал на спине на кромку суши возле воды, вызвав за собой целый обвал земли, подняв облако пыли. Володя спустил ему костыли, удилища с подсачником, сумку. Никитин пробрался поближе к «шуму», где вода, сотрясая мельничное здание, подняв в воздух прохладное облако мелких капель, рушится из кауза на мельничное колесо и несется дальше, пузырясь, закручивая в воронках пухлую пену, — через омут, который по обе стороны потока кружит уже спокойную воду со следами осевшей пены, с обрывками водорослей, гусиным пухом. Володя Живодуев сел наверху, на краю обрыва, свесив ноги. Никитин снасть настраивал. Вот нацепил кое-как сомнительную свою насадку на большой крючок, наклонился к воде, прицелился, швырнул насадку в поток, тот потащил ее вперед, одновременно утопляя, а дядя Федя принялся быстро стравливать с катушки белую шелковую, видимо, леску, что есть сил стараясь не отстать от мчащего насадку все дальше в глубь омута течения, иначе — сорвет с крючка ее, повторяй все сначала.

В первый раз Никитин не угнался за потоком, леска натянулась, он плюнул с досады в воду, выбрал ее. Крючок был голый. И во второй раз, и в третий… Володя стал скучать. Для вежливости он посидел еще немного и пошел к первому повороту реки в конце кауза, туда, где был когда-то мост.

Обратно Живодуев вернулся, когда солнце стояло уже высоко, клев подуста кончился. Никитин сидел просто так на обломке сваи, удилища прислонены были к краю обрыва. Пустая банка из-под крови, чисто вымытая, стояла у воды, А в воде!.. Такого Володя еще не видел: там на прочном кукане томились, нехотя шевеля хвостами, две рыбины, всего лишь две, но какие! Чешуя на боках… Каждая чешуйка — не меньше трехкопеечной монеты. И таким жалким показался ему собственный улов!

Где они потом только ни рыбачили вместе…

То Володя Живодуев к нему на проходную забежит, то Никитин подъедет, постучит к ним в полуподвал, выбивая подушечками пальцев по стеклу:

— Смелый ба-ра-банщик, смелый ба-ра-банщик… — знак подает; собирайся на рыбалку, жду.

Так все и шло до одного случая: Володя позвал Никитина к себе вниз.

Гостей у них последнее время не случалось — не гостевая квартира. Гостя без угощения не бывает, а у них с этим делом туго. Ну, Рыжик заглянет или еще кто из ребят, по срочному делу. Это разве гости? Говорят, вещи — ерунда, были бы люди хороши. А что есть человек без вещей? Ведь их создавая, он только и стал человеком. Ученые раскапывают прошлые цивилизации и судят о них по оставшимся вещам. Выходит, если вещей цивилизация не оставила после себя — ее вроде бы и вообще не было на земле. Какая все же неправда в этих словах, что будто бы вещи ерунда. А что в таком случае не ерунда? Голопузость? До войны Володина мать, тетка Дуся, совсем другая была. И даже после войны, до отцовского набега, тоже: с людьми встречалась, гости к ним заходили… А как стены стали голыми — какие гости? Откуда взяться им? От сырости? От сырости если и придет кто — мокрица, не больше. И жизненную уверенность Живодуевых, и гостей — как корова языком слизнула. И всполошилась же мать, когда Никитин вниз к ним приковылял!

— Мам, а вот это дядя Федя. Ты его только за окном видела. Познакомься.

Точно перепуганная до смерти курица, заметалась мать, не зная, куда выпорхнуть. Хоть за окно!

— Володя… Да что же ты… Да как же к нам… Я бы сбегала в магазин. Ты хоть бы сказал. Мне вас и посадить не на что.

На нее глядя, Никитин растерялся не меньше. Живая его улыбка застыла, будто приклеенная к лицу. Он провис на костылях у порога, тут, внизу, они оказались ему словно бы не по росту. К тому же мать неожиданно вдруг начала краснеть.