Она испытующе посмотрела на сына.

— Рыжик что говорит?

— Ты Рыжика не знаешь? С ним сами его родители, говорят, беседу провели, кнутом. Он будто воробьев во дворе у Милюков ловил. Это ночью-то воробьев? Воробьи в дырах в электростанции будто бы ночуют. И зачем ему воробьи? Хотя бы врал похоже, а то чешет без оглядки…

— Ну и зачем ему воробьи?

Мать внимательно посмотрела на Володю, по едва уловимым приметам на ее лице он понял, что она о чем-то догадывается.

— А сам ты не знаешь?

— Что ты, мам!

— А то… говорят, второй парнишка там был. И воробей в ведре. Думал, я не увижу? Тут кошка целый день у ведра с ума сходит, и он чирикает на все сени. «Что ты, мам?» Вот тебе и «что ты»! Оттуда воробей?

— Оттуда… — сознался Володя.

— И воробей оттуда… И помидоры там… Поди теперь, разберись, кто и за чем туда лазил.

Володя насупился, желваки проступали на скулах, задвигались туда-сюда.

— А что еще Рыжик про воробьев говорил? Не слыхала?

— Я почем знаю? Может, что и говорил. Теперь в милицию потянут. И поделом! Если головы на плечах нет. Вам попадет — ладно, сами виноватые, а о Милюках вы подумали?

— Что о них думать?

— О, дурной… Да знаешь ты, что им грозит? Их запечь могут туда, где телята вовсе не родятся. Из-за вас. Давай выкладывай, сынок, за чем к Милюкам лазили.

— За воробьем.

— За воробьем… А помидоры?

— А помидоры не трогали. Ну, Рыжик немножко, штук пять…

Она пригорюнилась.

— Ты что, мам, скисла вся?

— Да вот, кумекаю… Если бы вы за помидорами лазили, вроде бы как и вина у них поменьше. А если за воробьем — им хуже. Строже могут подойти. Тогда, выходит, они как бы действительно над добром с ума сошли, в человека стрельнули ни про что… Я так думаю: брать грех на себя, упекать человека в тюрьму — не годится. Если до суда дойдет, — губы у матери дрогнули, — за помидоры тебе и Рыжику ничего не будет. Мальчишки всегда по огородам страдуют, дело старинное. Самое большое оштрафуют. Да и ладно. У нас и так голо… Если дойдет до беды, в милицию вызовут, о воробьях нужно молчать, а говорить о помидорах.

Володя, сосредоточенно слушая мать, согласно кивнул. И он так думал. К тому же кто поверит, если скажешь, что воробей нужен был кота кормить?

— Слышь, мам, — подвел итог Володя, — ты о воробье тоже никому не говори. За помидорами мы лазили… Ну?

На душе у Володи полегчало. Самое главное — сом в стороне. Он подхватил таз, отправился на задворки рыбу чистить. Под ногами в предвкушении потрохов юлой крутилась кошка, ради этого случая на время прервав стражу у ведра.

Утром следующего дня Володя Живодуев проснулся с мыслью: «Ну и что дальше?» Она была так велика, эта мысль, что заняла всю Володину голову. Удивительно даже, как она в ней умещалась?

Володя лежал некоторое время неподвижно, глядя в потолок, за дощатыми стенами сеней чирикали воробьи. Своего пленника он перенес из сеней в сарай еще вечером, пересадил его в клетку, одолженную у верхнего соседа. Он давно заметил: клетка стоит у того на подоконнике без применения, только зря пылится. Вдруг он с ясной отчетливостью понял: сома ему изловить не удастся, опередят его. Как это произойдет, сейчас знать он не мог, но то, что сом пройдет мимо и, возможно, из-за Рыжика, чувствовал. Он даже губу прикусил от недоброго этого предчувствия.

Не стоило брать Рыжика в компанию. С ним всегда что-нибудь не так… Володины мысли перекинулись на Милюков, на милицию, на вчерашний разговор с матерью. Он, конечно, если дело дойдет до милиции, соврет, скажет, что лазили за помидорами. Но стрельнули-то не в него, а в Рыжика. Как это все меняет! Вся инициатива теперь у него в руках: и судьба Милюков, и сом, и даже сам он, Володя Живодуев. «Хоть круть-верть, хоть верть-круть, а спина сзади…» — вспомнил он поговорку Никитина. Вот кого надо было в напарники брать! И не было бы тогда всей этой запутанной истории. Тот хоть на долото, а свое в любом водоеме изловит, не смотри, что ноги нет.

Володя спешно привел себя в порядок, перекусил, отправился к Опресноковым. Приятеля дома не оказалось. Но вот что странно — мать его, тетка Фрося, елейно, маслено как-то с ним говорила. Не как обычно. Отец тоже вышел, но в разговор не встрял, стоял себе, опершись плечом о косяк сенных дверей, и глаз с Володи Живодуева не спускал. Он смотрел… Ну, как бы это сказать? Так, будто Володя что-то у него потихоньку собирается спереть, а он знает про это, теперь смотрит и внушает: только посмей, только посмей… Уж не сома ли имеет в виду? От догадки все внутри у Володи похолодело.

«Что-то произошло, — думал он, выходя на улицу. — Что-то уже произошло. Рыжик… Где Рыжик?»

Володя Живодуев бежал на речку, не зная, как поступит с Рыжиком, если тот действительно его предал. Милицию он обежал как можно дальше. Деревянные доски моста успели нагреться на солнце, жгли даже задубелые подошвы его босых ног. У противоположного берега, совсем близко к мосту, мелкий заливчик. Весь он сейчас пронизан солнцем, нежные ленты водорослей поднимаются снизу, расплываясь метелками по поверхности, на дно падают от них прозрачные синеватые полоски теней, и еще несколько продолговатых теней медленно передвигаются по дну — от голавлей, приплывших сюда понежиться в тепле мелководья.