Сегодня Ярослав понял, что оставаться в Москве он не может, понял, когда проходил мимо своей школы, потом сидел на скамеечке у бронзового Лермонтова, гулял в Сокольниках. Там все напоминало Аню, вернее, уже не ее, а мечту, юношеские грезы, и теперь бередило душу до физической боли. Он понял, что только время и расстояние помогут ему все забыть.

Вначале Ярослав решил было уехать на Север, в Сибирь или на Дальний Восток, куда угодно, на Сахалин, на Камчатку, к черту на кулички. Потом вспомнил старого лесника Рожнова Афанасия Васильевича, с которым познакомился в прошлом году в поезде. Старик возвращался к себе домой от сына, а Ярослав ехал в краткосрочный отпуск в Москву. Разговорились под стук вагонных колес. Лесник интересно, с увлечением рассказывал о своем заповедном крае, где так много водится всякой лесной живности, да грибы, да ягоды, да красота неземная лесных опушек, полян, прудов. Приглашая Ярослава в гости, когда выйдет срок службы, адрес свой оставил, растолковал, как ехать. О приезде просил телеграммой известить, чтобы, значит, встретить мог как положено, честь по чести.

И подумалось Ярославу: а в самом деле - зачем на край света бежать от кручины, когда можно спрятаться в заповедных владениях Афанасия Васильевича. Старик одинок, и, стало быть, скучно ему в лесной сторожке - так представлял себе Ярослав жилье Рожнова. И еще вспомнил Серегин, что у лесника есть лошадь и собака - мечта многих мальчишек, которую Ярослав сохранил в себе. Настоящая, осознанная любовь к лошадям и собакам перешла в страсть на пограничной заставе, где он впервые сел верхом на коня. "Собака и конь, - рассуждал он теперь, - вот верные, преданные друзья человека".

Вечером за ужином, когда собралась вся семья - отец, мать, сестренка, Ярослав объявил о своем отъезде к леснику, добавил при этом: "На отдых".

Конечно, такое сообщение прозвучало как гром среди ясного неба.

–  Торопиться-то ни к чему, я так считаю, - сказал озабоченно отец.

–  Да слушай ты его - он шутит, - не поверила мать.
– Где это видано: три года не был в родном дому - и уехать к чужому человеку. Как это можно? Шутит он.

Но отец и сестра понимали, что Ярослав решил всерьез и твердо и не отступит от своего.

–  Отдохнуть, конечно, надо. Три года послужи-ка на границе. Что говорить, - рассуждал отец.
– Только оно, того… маловато дома-то побыл. А с другой стороны, что тут за отдых - слоняться по городу. А там, может, и рыбалка, и грибы, и ягоды. И воздух к тому же.

–  Воздух! Тоже сказал, как будто дома воздуха мало, - вспылила мать.
– А что твои грибы? Одними грибами сыт не будешь. А ягод и в Москве - сколько душе твоей угодно. Чего он там не видел? Лес он и есть лес. И лесник этот еще неизвестно, что за человек. И кто там им готовить будет, если он бобылем живет? Да что без толку пустое молоть! И не выдумывай, Слава, никуда ты не поедешь.

–  Поеду, мама… - мягко, но твердо сказал Ярослав, и ясная улыбка осветила его смуглое от южного загара лицо.
– Я не надолго, а спешу потому, что грибы скоро отойдут, к тому ж охота в разгаре. Постреляю немного.

–  Да что ж ты, сынок, такое говоришь! Не настрелялся на границе?.. А грибы и под Москвой можно собирать. Бери лукошко, садись в электричку и поезжай километров за пятьдесят. Везут люди, сама видела, и белые и подосиновики.

Ярослав молча и все с той же тихой улыбкой покачал головой, а отец сказал, чтоб прекратить ненужные уговоры:

–  Ладно, мать, не надо, пускай съездит. Это полезно. Отдохнет малость и вернется. Никуда не денется.

На том и порешили.

Снег падал хлопьями лебяжьего пуха на деревья, еще не успевшие сбросить листву, на густо-зеленые поляны, на темные шатры елок - девственно-белый, ранний снег. От его первозданной белизны листья ирги и жимолости алели яркими кровяными пятнами, трава на поляне становилась изумрудно-свежей, вершины елей - черными, а жухлая листва дубов обретала какие-то мягкие, почти акварельные тона и уже не казалась жестяно-ржавой и неприятной для глаза. Всего за несколько минут снег создал совсем новую, неожиданную по сочетанию цветов картину, резко контрастную, без полутоновых переходов, в которой больше всего поражало вызывающее неестественное соседство ослепительно-белого и зеленого,, и Ярослав Серегин пожалел, что не взял с собой этюдник. Написать это было бы здорово - снег и листва на деревьях, начало зимы. Он даже подумал, что впервые в своей двадцатидвухлетней жизни видит вот такое явление: еще не осыпались листья, а уже выпал снег, застал деревья врасплох, и они как будто растерялись, изумленно смотрели на несметные стаи крупных белых хлопьев.

Это хорошо, когда снег ложится на землю, еще не схваченную крепкими морозами, звенящую под кованым копытом Байкала - гнедого длинногривого мерина. Значит, уцелеют, не померзнут молодые посадки сосны, ели, кедра и лиственницы, такие чуткие и к заморозкам и к солнцепеку, - так говорил Ярославу Афанасий Васильевич Рожнов, в прошлом месяце ушедший на пенсию и уступивший свой участок Серегину. На двадцатигектарную делянку молодняка и держит путь молодой лесник Ярослав Серегин.

В лесники Ярослав попал случайно, никогда раньше не думал избирать эту службу делом своей жизни.

Месяц назад Ярослав нежданно-негаданно нагрянул к Афанасию Васильевичу в гости. Даже телеграммы не давал. Старик обрадовался, встретил как родного, отвел для него лучшую комнату в доме. По случаю приезда гостя зажарил молодого петуха. А после сытного обеда показал свое хозяйство - ленивого добродушного Байкала и мохнатую южнорусскую овчарку по кличке Лель.

С Байкалом Ярослав подружился, что называется, с первой встречи. Сложнее было с Лелем. Недоверчивый, злобный пес подозрительно посматривал на гостя спрятанными в длинной седой шерсти глазами и угрожающе ворчал. Ярослав попробовал было угостить его петушиной шейкой, но Лель подачки не принял и с презрением отвернулся от брошенного на пол лакомства.