Он всё равно уже предатель, и в Кардолане его ждёт меч. А тут — полчаса рассказа, и будущее… Почему–то Гарав был уверен в том, что благодарность Ангмара — может быть, расчетливая и холодная — всё–таки будет не фальшивой и веской.

Весьма.

Мальчишка закрыл лицо рукой.

Как же страшно.

В долине — строй домов многоэтажных,

Коробок из камней и кирпича.

А за Рекою — черный дым все так же

И пламени отсветы по ночам.

Зловонием курятся шлака горы,

Тускнеет солнце в дыме, восходя.

Ползут с востока тучи и на город

Роняют капли черного дождя.

А люди, ничего не замечая,

И думать не желая про Врага,

Лишь о своем заботясь и печалясь,

Спокойно обживают берега.

Отстроены мосты, а переправы

Давным–давно забыли блеск мечей.

И в Реку, исходя холодным паром,

Вливается отравленный ручей.

А на горе — разрушенная крепость,

Остатки стен скрываются в траве,

Заросшие бойницы смотрят слепо,

И копоть красит камни в серый цвет.

Железные ворота с петель сбиты,

И часовые вход не стерегут.

Зачем? Ведь крепость всеми позабыта

И не нужна ни другу, ни Врагу.

В камнях гнездятся полевые мыши,

На стенах в полдень греются ужи…

Кто скажет, кто ответит, как так вышло,

Что пала Цитадель, а Мордор жив?!

Стихи Эйлиан.

Но предел есть даже у самого страшного страха. Тот предел, за которым уже не страшно.

Как часто те, кто правит кнутом страха, не понимают этого. Даже если они мудры — на горе людям…

…Те, кто считает, что самая страшная на свете боль — физическая, что моральные муки ничто по сравнению с муками тела — а такая точка зрения в последнее время очнеь была распространена в мире Пашки — обманывают и успокаивают себя и других. Так проще жить и оправдывать предательство — надо лишь убаюкать свою совесть словами о том, что «жизнь одна», что «иначе было нелья»…

Но у Гарава — даже надломленного, испуганного, сжавшегося — совесть всё–таки была. И она говорила ему беспощадно: жизнь одна? ну так живи — доволен?! иначе было нелья? можно, не ври себе!

Мальчишка вдруг отчётливо понял, что всё равно рано или поздно умрёт здесь. Тогда зачем трястись и цепляться за это… существование?

Но умереть нужно было так, чтобы хоть немного искупить свою трусость и своё предательство.

Правда — что ждёт его в случае неудачи — Гарав старался просто не думать…

…В комнате опять горела лампа. Тарика не было. Гарав медленно снял перевязи, сел к столу, на котором — в раскрытой книге — бежали ряды букв. Интересно, что тут написано?

— Ломион, — позвал он. — Ломион Мелиссэ, я жду тебя…

…Существо с прекрасным лицом и неживой сияющей улыбкой на тонких губах сидело напротив мальчика. Оно слушало. Слушало горячечные слова внимательно… хотя мальчик мог ничего не говорить — зачем? И так всё было понятно…

Так ты отдашь?

— Да, но сейчас — спаси их!!! — выкрикнул Гарав. Сжал и разжал кулаки, покачался на скамье. — Спаси их, ты же говорила, что можешь!!!

ХОРОШО. Подожди. Я тебя позову. Ты услышишь и придёшь. Услышишь песню… А потом, после расчёта, я скажу тебе, что надо делать.

Она встала. Лёгкий клочок тумана пролетел по комнате. Прозвенели колокольчики, растаял звук шагов.

Мальчик за столом уронил голову на руки.

* * *

Гарав услышал песню, когда проходил мимо спуска в подвал — рядом с большим залом — с охапкой дров для камина в комнате.

Песня звучала внизу, в темноте. И никуда от неё было не деться — и, главное, НЕЛЬЗЯ было деваться.

Гарав ступил на лестницу. Сухо застучало оброненное «топливо».

Он вдруг ПОНЯЛ, что надо делать. И только крошечная часть сознания ещё кричала: «Не надо, не смей, не ходи–и–и!!!»

— ТЫ тут? — спросил он.

Да, ответила темноте насмешливо. А ТЫ зачем пришёл?

— Я хочу заключить с тобой договор, — сказал мальчишка стеклянным высоким голосом, двигаясь, как робот в старом фильме. — Ты получишь от меня пищу. И поможешь Эйнору и Фередиру.

Темнота плавным движением обвилась вокруг него, как плащ. Послышался холодный смех.

Мой храбрый и любопытный мальчик… Мой принц… Хочешь быть моим принцем?

— Нет, — отрезал Гарав. — Говори, что надо делать. Я готов.