Я иду к тебе по пыльным дорогам

Я иду к тебе сквозь песни и тени

И я верю, что мне осталось немного

Там, куда я приду, будет только покой

Будут руки твои, прикасаясь легко,

Исцелять мои раны на истерзанном сердце

Будет право забыться, будет право согреться

У живого огня

Годы бессчетные странничьей доли

Превратили память в досадную ношу

Я устала жить среди долга и крови

И однажды я мир этот просто брошу

Я устала видеть во сне кошмары

Просыпаться в чужих городах из камня

По тавернам платить осколками дара

И хранить у сердца рваное знамя

Приходи в мои сны, не бросай меня здесь

Дай мне светлую память о нашей звезде

Сколько лет я блуждаю по тропинкам и трактам

Каждый день безуспешно сражаясь со страхом

Не увидеть тебя

Я называю запретное слово

Я шагаю в волны великого моря

И со звоном рвутся оковы былого

И бессонные чайки послушно вторят

Кратковременной муке заведомой смерти

Бесконечному крику иного рожденья

Я иду по волнам в догорающем свете

Опасаясь поверить в свое отраженье

И расступится мгла, и отступит беда

Я узнаю тебя по сиянию глаз

Ты меня позовешь, и сомкнутся ладони

Я вернулась домой, только имя не вспомнить

Только кто–то снова будит меня

По велению нового дня

Стихи барда Тэм Гринхилл.

… — Мэлет!

Гарав сел.

В шалаше была возня. Костёр горел, но слабенько, только–только увидеть, что вокруг творится. Эйнор покосился на оруженосца:

— А я тебя будить собирался. Вставай.

Гадая, вслух он кричал или про себя, мальчишка начал одеваться.

— Доспехи… — начал он.

— Да, — отрезал Эйнор…

…Снаружи была темнотища. Гарав почти врезался в кого–то и схватился за меч, но сообразил, что этот тот старый пень, шаман, терпеливо ждавший возле шалаша. Старик посторонился, что–то прошамкал, прошуршал амулетами в волосах и на поясе. Мальчишка стал седлать коней. Они вели себя странно — как будто чем–то были напуганы… или и правда были? А шаман пялился в спину мальчишки, и Гарав даже пару раз передёрнул плечами — а потом даже перевёл дух, когда услышал сухое шуршание металла — из шалаша выбирались Эйнор и Фередир с вещами.

— Заседлал? — спросил Эйнор (его шлем тоже тащил Фередир).

— Готово, — кивнул Гарав, придерживая стремя Фиона.

— Коней поведём в поводу, — сказал рыцарь. — И держите их крепче. Если взбесятся — погибнут… Ведит, Эйно–Мэййи.

Глава 19 -

короткая, в которой выясняется, что такое «не везёт» и куда это «не везёт» может завести.

Шли долго. Гарав всматривался в темноту и понимал, что неплохо видит в темноте — за ним и раньше такое замечалось, но сейчас зрение стало острей. Казалось, что по сторонам нет–нет да и промелькнёт такое, на что и смотреть–то не хотелось…

…Около каменной плиты старый шаман остановился и как–то весь осел. Сказал хрипло:

— Я жалею теперь, что взялся помогать тебе, Эйнор сын Иолфа. Тяжело быть зерном в зернотёрке — сколько ни кричи, просыпешься мукой и будешь съеден; и не всё ли равно — кем?

— Мы уедем прямо отсюда, — сказал Эйнор на адунайке. — Говори на нашем языке, мои оруженосцы должны понимать.

— Что тут понимать? — старик тем не менее перешёл на адунайк. — Они всё объяснят.

Между елями струились серые тени с алыми парными точками глаз. Три тени. Судя по тому, на какой высоте глаза были от земли — существа были размером с телёнка.

— Гауры, — сказал Фередир. Звякнула сталь. Гарав почувствовал, как волосы на голове поднимаются дыбом — он отчётливо вспомнил тех тварей — огромных волков с искажёнными душами разумных существ — которые служили «конями» для орков Ангмара.

— Не трогать мечи, — сказал Эйнор. — Держите коней. Только держите коней.

Кони хрипели и переступали с ноги на ногу — даже Фион. Гарав провёл рукой по шкуре Хсана — на перчатке остался остро пахнущий пот. Оруженосцы вцепились в поводья, сами вздрагивая, почти как кони и неотрывно глядя на перемещение теней.

Из–за елей донёсся вой — негромкий, тонкий и какой–то дрожащий, плаксиво–жалобный. Тени приблизились, и старый шаман, оттолкнувшись посохом, взлетел на камень. Повыше, как взлетает на крышу испуганный кот.

— Старый скот, — процедил Эйнор, стоя неподвижно между остальными и гаурами, которые вышли из–за деревьев. — Их трое.

— Я звал одного! — откликнулся шаман. — Но я тебе говорил, рыцарь! Я говорил! Они его не отпустили одного, они умеют думать, не стать тебе!

— Говорил, — Эйнор повернул Калан Айар. — Хорошо. Пусть трое.