— Ну что, долго еще?

— Почти готово.

— Надоело. Поговори со мной. Расскажи какую-нибудь историю, чтобы время быстрее прошло…

— О ком на этот раз?

— О себе.

— …

— Чем будешь сегодня заниматься?

— Уборкой… Поглажу… Выйду прогуляться… Свет очень хорош… Посижу в кафе или в чайном салоне… Поем булочек с ежевичным желе… Ням-ням-ням… Если повезет, в салоне будет песик… Я коллекционирую псов из чайных салонов… У меня для них специальный блокнот — красивый такой, с молескиновой обложкой… Раньше у меня был такой же для голубей… Я знаю все о голубях. С Монмартра, с Трафальгарской площади в Лондоне, с площади Святого Марка в Венеции — я всех запечатлела…

— Скажи мне…

— Да!

— Почему ты всегда одна?

— Не знаю.

— Не любишь мужчин?

— Приехали… Если девушка не реагирует на твое неотразимое обаяние, она наверняка лесбиянка, так ты рассуждаешь?

— Да нет, мне просто интересно… Одеваешься ты безобразно, стрижешься «под ноль», и вообще…

Они помолчали.

— Да люблю я мужчин, люблю, успокойся… Девушек тоже — заметь, но предпочитаю мужиков…

— А ты уже спала с девушками?

— Да тыщу раз!

— Издеваешься?

— Да. Все, готово. Можешь одеваться.

— Покажи мне.

— Ты себя не узнаешь. Люди никогда себя не узнают…

— Что это за пятно вот здесь?

— Это тень.

— Чего?

— Это называется сепия…

— А это что?

— Твои бачки.

— Да ну?

— Разочарован? Вот, возьми еще один. Я его сделала вчера, когда ты играл на плей стейшн…

Он заулыбался.

— Ага! Это точно я!

— Мне самой больше нравится первый, но… Вложи в какой-нибудь журнал, чтобы не помялись…

— Дай мне листок.

— Зачем?

— Затем. Я тоже, если захочу, могу тебя нарисовать…

Он вгляделся в ее лицо, наклонился, высунув от усердия язык, что-то начирикал на бумаге и протянул ей свою мазню.

— Сейчас посмотрим! — Камилла была заинтригована.

Он изобразил спираль. Домик улитки с маленькой черной точкой в самой глубине.

Она не реагировала.

— Точка — это ты.

— Я… Я поняла…

У нее дрожали губы.

Он вырвал у нее листок.

— Эй! Камилла! Это просто шутка! Я хотел тебя развеселить! И все!

— Ну да, конечно, — кивнула она, поднося руку ко лбу. — Просто шутка, я понимаю… Ладно, беги, а то опоздаешь…

Он натянул комбинезон и, открывая дверь, треснул себя шлемом по голове.

Маленькая точка — это ты…

Да, парень, ты законченный мудак.

В кои веки раз у него за спиной не висел тяжелый рюкзак с едой, и он налег грудью на бак и нажал на газ: сейчас голова его быстро проветрится. Ноги сжаты, руки вытянуты, в груди тепло, шлем вот-вот треснет… Выжать предельную скорость, выкинуть из головы проблемы, и пусть мир катится в тартарары.

Он ехал быстро. Слишком быстро. И делал это сознательно. Нарочно.

Сколько Франк себя помнил, у него между ног всегда был какой-нибудь мотор, в ладонях — зуд, и он никогда не считал смерть серьезной проблемой, воспринимая ее как еще одно досадное препятствие… Раз его не станет и страдать не придется, какая, к черту, разница?

Как только у него появились хоть какие-то деньги, он немедленно влез в долги и купил мопед, большой не по возрасту.

Обзаведясь шустрыми приятелями, умевшими «делать бабки», он снова поменял мопед — чтобы выгадать несколько миллиметров на спидометре. Он не дергался на светофорах, не шлифовал асфальт шинами, не ввязывался в состязание с другими водителями и не считал нужным попусту рисковать. Всего этого Франк не делал, но как только предоставлялась возможность, он смывался и гонял по дорогам, давя на газ и играя на нервах у своего ангела-хранителя.

Он любил скорость. По-настоящему любил. Больше всего на свете. Даже больше девушек. Это были самые счастливые минуты в его жизни — минуты покоя, умиротворения, свободы… В четырнадцать он царил на дорогах Турени, лежа грудью на руле мопеда, и был похож на жабу на спичечной коробке (так тогда говорили), в двадцать купил себе первый подержанный мотоцикл на деньги, заработанные летом в поганой забегаловке близ Сомюра, а сегодня это стало его единственным развлечением: мечтать о мотоцикле, покупать его, доводить до ума, испытывать его, начинать мечтать о другом мотоцикле, тащиться в комиссионку, продавать предыдущий, покупать, доводить… и так до бесконечности.

Не будь у него мотоцикла, он бы чаще звонил своей старушке, моля Бога, чтобы она не пересказывала ему каждый раз всю свою жизнь…

Проблема заключалась в том, что проветрить мозги уже так просто не получалось. Даже при скорости 200 километров в час он не ощущал привычной легкости.

Даже при 210 и 220 его одолевали мысли. Он изворачивался, хитрил, морщился, ежился, но все было напрасно — мысли словно прилипли к его телу, и от заправки до заправки продолжали лезть в голову.